Предстоящие мероприятия

Москва
с 24 сентября 2017 по 3 июня 2018





Москва
19 ноября 2017

Москва
19 ноября 2017


Москва
19 ноября 2017


Москва
20 ноября 2017

Москва
20 ноября 2017


Москва
21 ноября 2017


Москва
21 ноября 2017


Москва
22 ноября 2017


Москва
22 ноября 2017

Москва
22 ноября 2017

Москва
23 ноября 2017

Москва
23 ноября 2017


Москва
24 ноября 2017


Москва
25 ноября 2017

Москва
25 ноября 2017


Москва
25 ноября 2017


Москва
26 ноября 2017




Москва
27 ноября 2017

Москва
28 ноября 2017

Москва
29 ноября 2017

Москва
29 ноября 2017

Москва
30 ноября 2017




Пушкино
2 декабря 2017

Москва
2 декабря 2017


Москва
7 декабря 2017



Москва
10 декабря 2017


Москва
11 декабря 2017











Читайте на эту же тему







Феликс КОРОБОВ: «НАДО ВОСПИТЫВАТЬ И ПУБЛИКУ, И СЕБЯ»

Добавлено 21 февраля 2014

Международный фестиваль искусств «Арт-Ноябрь», Пётр Лаул (фортепиано), Фестиваль камерной музыки «Возвращение», Гайк Казазян (скрипка), Владимир Спиваков (скрипка, дирижер), Московская консерватория, Денис Мацуев (фортепиано), Хибла Герзмава (сопрано)

В Москве завершился «Моцарт-марафон»: в течение пяти дней в трех залах консерватории и Камерном зале Дома музыки прозвучали все концерты Моцарта для солирующих инструментов с оркестром. Сорок концертов сыграли более тридцати солистов, им аккомпанировал оркестр «Санкт-Петербург камерата» под управлением Феликса Коробова. О подготовке марафона, о работе в театре и о проблемах исполнения современной музыки маэстро рассказал корреспонденту «Играем с начала» Илье Овчинникову.

– Поздравляю вас с окончанием «Моцарт-марафона»! То, что всеми концертами дирижируете вы, было решением авторов проекта или вашим?


– Оно изначально заложено в идее марафона: солисты меняются, а оркестр и дирижер нет. Этим создается, может быть, кажущаяся целостность, непрерывность, появляется некое связующее звено помимо музыки Моцарта. Притом что концерты очень разнообразны: одних фортепианных более двадцати, ансамблевые Кончертанты и Кончертоне... солисты разных возрастов, кто-то увлекается аутентизмом, кто-то тяготеет к старой советской школе – ярчайшая палитра получилась. Для меня как для выпускника и педагога Московской консерватории особенно приятно, что во всех консерваторских залах солистами были консерваторцы – педагоги, аспиранты или студенты. А зарубежные гости – тоже замечательные – выступали в Доме музыки.


– Трудно ли было справиться с разнообразием солистов, если одних вы знали хорошо, других не очень, а времени на репетиции было в обрез?


– Сама атмосфера марафона начала складываться до его начала – два дня в Москве мы репетировали с солистами, а до того я летал в Петербург репетировать с оркестром без солистов. Очень важным было погружение в Моцарта: сыграв свои концерты, солисты не уходили из зала – слушали коллег. А оркестранты из Петербурга попали как бы в закрытое пространство: они, конечно, уставали, играя по 12-13 часов в день, но при это занимались только своим любимым делом: не отрывались на другие работы, отключились от бытовых проблем и погрузились в музыку. Оркестр быстро набирал форму, чувство ансамбля росло на глазах, ощущение друг друга становилось все более общим. При таком объеме и напряжении уши открываются, и многие вещи получаются как бы сами собой, штрихи передаются автоматически от солиста оркестру и наоборот.


– Кому было сложнее, оркестрантам или вам?


– Всем. Помимо физического напряжения, были и сверхзадачи стилистического толка – мне не хотелось общего «потока»: слава Богу, этого не получилось. Гениальность Моцарта и в том, что, когда закончился марафон, мы не ощутили усталости от него. Через три дня мне предложили выступить с ЗКР (Заслуженный коллектив России Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии – И. О.) в следующем сезоне – сыграть 27-й концерт Моцарта с Петром Лаулом. Собравшись сказать «только не Моцарт», я вдруг подумал, а почему нет? Усталость была физическая, но не творческая.


– В недавнем интервью вы говорили, что раз в несколько лет появляется исполнитель, меняющий отношение к исполнению Моцарта.


– Это слова Пауля Бадуры-Шкоды, крупнейшего специалиста по Моцарту: стиль исполнения Моцарта меняется с появлением личности, которая чувствует его по-другому, находит новые нюансы, акценты. Такие личности возникают раз в 7, 10, может быть, 15 лет. Например, на марафоне играл американец Эндрю Тайсон – на многих престижных конкурсах он занимал второе или третье место. Настолько яркая личность, что не укладывается в конкурсные рамки, – он выше, интереснее. Все знают, как играть на конкурсе, чтобы получить первую премию: при высочайшем мастерстве здесь нужен вариант, не раздражающий своей индивидуальностью. А Тайсон в этот набор штампов не укладывается. Он играет то, что чувствует, у него свои отношения со временем, с автором, он открыт, искренен и талантлив! Такой же Моцарт был у Андрея Гугнина – фантастический... В зале тишина была – не передать, все боялись шелохнуться. Во второй части вдруг начали происходить вещи, о которых мы не договаривались: замедления, паузы – солист, дирижер и оркестр начали импровизировать, почувствовав абсолютное доверие друг к другу.


Наконец – финал марафона, где концерт для трех клавиров играли три абсолютно разных по почерку пианиста: Петр Лаул, Мишель Бурдонкль, Эдит Пенья. Три личности, встретившиеся лишь утром на репетиции, сели за рояли и просто начали музицировать. Перед этим прозвучал 20-й концерт, великолепно исполненный Володиным, и поставивший точку всему – им, казалось, уже все было сказано. И вдруг – тройной концерт: Моцарт – легкий, спокойный, созерцательный, к которому, возможно, мы чуть более привыкли... это было истинно моцартовское завершение.


На «перемены Моцарта», о которых вы спрашиваете, влиял каждый серьезный дирижер. Мы росли на записях Карла Бема всех симфоний Моцарта: когда нужно было что-то проверить – например, традиции повторов или соотношение темпов менуэтов, – обычно слушали Бема. Потом появился Карлос Клайбер и увел Моцарта из этой основательности в некую воздушность, неуловимость... Легкость его записей с Венским филармоническим оркестром – «Линцская», 37-я, 40-я – кажущаяся. Он приезжал к музыкантам, они начинали делать то, что этот оркестр делает крайне редко: репетировать по несколько недель. Но дух удовольствия от творчества и музицирования оставался. Потом появились записи Николауса Арнонкура, повлиявшие очень на многое. Я назвал только три вехи, а их было куда больше.


– Как вам хватает времени на работу с Камерным оркестром Московской консерватории? Далеко ли продвинулся оркестр?


– Мы вместе уже семь лет. Я был очень рад этому предложению, все же я «человек Московской консерватории». Меня пугали тем, что придется без конца играть «Струнную серенаду» Чайковского и «Времена года» Вивальди. А мы сыграли больше 70 программ, не повторив ни одного произведения. Четыре года назад дали цикл «Бах и ХХ век», где звучали «Бранденбургские концерты» и оркестровые сюиты, а параллельно – аналогии из ХХ века: Барток, Шостакович, Бриттен. В этом году – 12 кончерто гроссо Генделя, 12 различных концертов Вивальди, предстоят 12 кончерто гроссо Корелли. Выступали в Австрии, Германии, Италии, Израиле, ездили на фестиваль Хиблы Герзмавы в Абхазию. В оркестре – cr?me de la cr?me консерватории: в него каждый год проходит конкурс. Студентам важно видеть за пультом не только меня, и я рад, что, как и 50 лет назад, с оркестром сотрудничают выдающиеся музыканты: Саулюс Сондецкис, Лиана Исакадзе, Пауль Бадура-Шкода, Петр Лаул и профессора консерватории. А я все же исходно симфонический дирижер...


– Есть ли сейчас возможность выходить к оркестру так часто, как хочется?


– Безумно счастлив, что стал чаще появляться на симфонической эстраде: то, чего мне не хватало все эти годы и по чему я очень скучаю. Конечно, мы проводим в театре концерты – практически каждый сезон оркестр несколько раз поднимается из ямы. За эти годы сыграны концерты-монографии Равеля, Шостаковича, Рахманинова, с нами впервые в Москве сыграла Саяка Седзи, мы сотрудничали с Дмитрием Башкировым, Денисом Мацуевым, впервые в истории театра записали диск с фортепианным концертом Брамса – солистом был Пауль Бадура-Шкода, диск выпущен в Австрии. Не говоря уже о гала-концертах таких звезд, как Хибла Герзмава, Владимир Галузин, Сергей Лейферкус и другие.


Мое же возвращение к симфонической музыке произошло благодаря Санкт-Петербургу. Сначала меня пригласили продирижировать серией концертов «Санкт-Петербург Камераты»: это оркестр, созданный Саулюсом Сондецкисом – именно он на своих плечах вынес «Моцарт-марафон». Затем Ирина Родионова около пяти лет назад впервые позвала меня продирижировать ЗКР – легендарным оркестром, – когда мне пришлось заменить заболевшего дирижера, подготовив сложную программу: здесь пригодились навыки быстрого выучивания текста и разбора партитур, приобретенные и в кино, и в работе ассистентом дирижера в Госоркестре. У нас сложились теплые отношения, и я очень рад возможности сотрудничества с великими оркестрами Санкт-Петербургской филармонии. Года три назад я также вернулся к виолончели.


– Как это у вас получилось после десятилетнего перерыва?


– В первую очередь – спасибо родителям и Богу за руки. В 2001 году я дал последний концерт как солист (в Америке мы сыграли Вариации на тему рококо Чайковского и Двойной концерт Брамса с Гайком Казазяном) и десять лет не играл. Тогда я ушел из Госоркестра, это переживалось тяжело, наступила усталость. А недавно возникла идея сыграть на свой день рождения в подарок и себе, и родителям. Взял виолончель, не играя перед тем десять лет, готовился месяц и понял, как соскучился по инструменту. Мы выступили в театре: за роялем сидели мэтры Петр Лаул, Александр Бондурянский, Магда Амара, а струнники и ансамблисты – мои студенты, за эти годы ставшие друзьями. Сыграли Большой секстет и Серенаду на тему оперы Доницетти «Анна Болейн» Глинки, квинтет Шуберта «Форель» и не только. Я выдохнул и стал заниматься дальше. В марте – концерт в Музее Глинки для струнного трио с инструментами из Госколлекции, абонентом которой я состою. На вечере памяти мастера Тимофея Подгорного – у меня виолончель его работы «Графиня» – с Марией Тепляковой и Анной Кандинской исполним дивертисмент Моцарта и Серенаду ре мажор Бетховена.


– Год назад в Петербурге вы представили программу к 100-летию со дня рождения Витольда Лютославского: пытались ли повторить ее в Москве?


– Когда мне ее предложили, я был в восторге: обожаю музыку Лютославского и много раз пытался ее исполнить, натыкаясь на упорный отказ. Разве что пару раз сыграл его «Grave» для виолончели с оркестрами разных филармоний. Программа была отлично выстроена: Концерт для оркестра, Концерт для фортепиано с оркестром, Симфония № 4. Публика принимала ее замечательно, это великая музыка.


– К юбилею Лютославского из его крупных сочинений у нас звучал только Концерт для оркестра под управлением Владимира Спивакова. Филармоническое руководство, наверное, опасается, что публика на эту музыку не пойдет.


– А если не играть, так не пойдет тем более. Это замкнутый круг: если публика не будет слышать эту музыку, она ее не полюбит, просто не узнает о ней. Невозможно все время жить на одном псевдоромантическом пласте репертуара – надо воспитывать и публику, и себя. А то в БЗК ко мне подходит билетерша: «Маэстро, мы вас так любим, ну не играйте эту современную музыку, играйте классику – ее так публика любит». А в тот вечер мы исполняли «Бал-маскарад» Пуленка! Вот ведь действительно «сложная» музыка.


Овчинников И.
http://gazetaigraem.ru/a14201402

ВКонтакте Facebook Twitter Мой Мир Google+ LiveJournal

© 2009–2017 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору