Предстоящие мероприятия







Читайте на эту же тему







Лирик среди физиков

Добавлено 07 августа 2013

Андрей Коробейников (фортепиано), Борис Березовский (фортепиано)

Пианист Андрей Коробейников: «Национальная идея сегодня — не лгать и не воровать»


…27-летний пианист Коробейников искренен, свеж, ненапряжен, без двойного дна и заумных речей. Драпать из России не собирается (хотя очень востребован в Европе). Нынешнюю «бездуховную» жизнь не ругает, находя в ней бездну интересности. Прогремел на всю Россию после триумфального непрохождения в третий тур на конкурсе Чайковского 2007 года, когда во время исполнения 24 прелюдий Шостаковича был неожиданно остановлен Николаем Петровым, тогдашним председателем жюри...

Скандал разросся до космических масштабов, «общественность» объявила Андрея некоронованным победителем конкурса, но лично меня этот сиюминутный ажиотаж очень пугал: этим так легко было парня испортить, поставив в зависимость от чаяний жаждущей крови толпы… Он не стал примерять шкуру обиженного. Сказалась цельность натуры. И сейчас Андрей дает по 80 концертов в год. В отличие от многих — без называния имен — лауреатов последних трех «чайников».

«Ночью я заходил в зал — и шли мурашки по коже...»

— Ну что, оглядываясь на дни минувшие, на Николая Петрова зла не держите?

— Ни в коем случае. Сначала да, было неприятно и странно. Они [члены жюри] сначала не пустили в финал, а потом раздали все возможные дополнительные премии, как будто откупаются… Выглядело это по-советски. Потом, впрочем, всё рассосалось. Николай Арнольдович — спасибо ему большое — рекомендовал меня в Нижнем Новгороде, в других городах: мол, приглашайте Коробейникова… Пытался поддержать. Уже после всего.

— На вашу карьеру «Чайковский» как-то повлиял?

— Никак. Карьера как развивалась на Западе, так и развивается. Я вообще не понимаю нездорового ажиотажа вокруг этого конкурса… такая взвинченная обстановка.

— Это объяснимо. У нас так мало серьезных культурных событий, освещаемых в медиапространстве…

— Ну наверное. Я тогда приобрел массу сторонников, приходили письма с поддержкой. То есть люди по стране реально следят за «Чайковским», ну и слава богу.

— И не стали играть сладкую роль обиженного?

— Да ну что вы! Это ж полное право жюри. И конкурс не Олимпиада; господи, сколько я их выиграл, сколько проиграл — это ж лотерея. Здесь тебя так услышат, в другом месте — по-иному. Причем те же самые люди. Как пошутил однажды пианист Березовский, «слушать коллег нельзя: если плохо играет — его жалко, а если хорошо — это еще хуже». Чайковский не понимал Брамса, Рахманинов — Скрябина, Прокофьев — Шостаковича. А мы теперь любим и понимаем их всех. Так что, подытоживая, в концертной практике ты себе главный конкурент. Каждый раз должен прыгнуть выше головы. Хотя знаю людей, которым важна соревновательность, она их подстегивает внутренне. Я завожусь только от творческой составляющей.

— А мандраж все же возникает?

— Нет. Хотя один из моих учителей — Рустем Гайнанов, рассказывал про своего соседа-гаишника, который посмеялся над ним, Рустемом, сказав: «Ну что это за профессия такая — музыкант? Подумаешь…». А Гайнанов ответил: «Вот мы сейчас сидим в зале и на тебя смотрим, а ты выходи на сцену и делай что хочешь — стулья переставляй». Так тот не смог, смущенный таким вниманием… Скажу так: если у тебя есть художественная задача — ни о каком волнении и речи нет. Интересно думать об образе, о том, как ты покажешь музыку с разных сторон. Если часто играешь — на сцене как дома. Там самый возвышенный и лучший вариант меня, Коробейникова. Там очищаюсь. И лучше себя понимаю. Играю, а в мыслях — о своем...

— Сбылась детская мечта?

— Не поверите, но да. Ситуация в семье была такая, что папа от нас ушел, а маме [физику по образованию] пришлось пожертвовать своей карьерой ради меня. Был 92-й год. Выбор простой: либо идти по распределению в «ящик» [закрытый институт], либо возвращаться в деревню [откуда мама приехала поступать в Физтех]. Мама выбрала третье, учитывая, что я уже успешно занимался музыкой. Мы 2,5 года жили вообще без дома, в музыкальной школе города Долгопрудного. Она устроилась туда сторожем, и мы тихонечко нелегально ночевали, так что целая трехэтажная школа была под моим ночным контролем.

— В каком смысле?

— Игра такая была: я выходил один в пустой зал, громко себя объявлял: выступает лауреат международных конкурсов, народный артист Андрей Коробейников… — длинная пауза — Советский Союз. И после «Советский Союз» у меня шли мурашки по коже. Невдомек было, что СССР уже развалился. Далее что-то играл с листа, сам себе аплодировал и, как по радио, завершал: выступал такой-то. Звания «народного» у меня еще нет, но всё остальное уже сбылось.

— А сейчас-то квартира есть?

— Да, Ирэна Лесневская нам купила квартиру в Москве. После телепередачи о молодых талантах, где я принимал участие.

«Если идти к музыке с открытым сердцем, она сама сделает свое дело»

— Как у вас строятся отношения с европейскими менеджерами?

— Знаете, лично мои менеджеры — это скорее исключение из правил, они хотят вести артиста долго, а вообще же тенденция такая: сейчас в разы больше артистов, чем было еще даже 20 лет назад, — и ставка не на гениев, которых практически нет, а на тех, кто идет этажом ниже, но зато их больше. Бизнес-тактика заключается в том, что лет десять их крутить, а потом обновлять обойму. Индивидуальностей всегда мало. И очень жаль, что в одних странах вы на первых позициях, а в других неизвестны вовсе.

— Вашу индивидуальность оттачивала мама. А без нее стали бы заниматься?

— Стал бы, но вы поймите, что когда тебе 11 лет, еще нет концертов — значит, и мотивации особенно нет. Вот тут и надо ребенка немножко подтолкнуть... Сделать рывок на каком-то этапе, сверхусилие, иначе мастерства не достигнешь. Хоть у нас и не такое трудное искусство, как балет, но тоже очень многое должно войти в подкорку. Тем естественнее ты будешь... Как про пианиста Березовского говорят: абсолютно натуральный минимализм. Убирает за роялем всё лишнее.

— А правда ли, что пианист лет до двадцати должен родить в себе художника?

— Обязательно. Это следующий этап, это уже профессиональная мотивация, а то есть классные пианисты, но они всего лишь иллюстраторы по жизни, а не художники. А просто иллюстрировать в наш век ни к чему — все записи есть в компьютере... Нужен процесс, рождение музыки здесь и сейчас. Только на живом концерте можно ощутить невероятный подъем, когда ты понимаешь, что на твоих глазах разворачивается нечто небывалое.

— А это возможно лишь тогда, когда музыканту есть что сказать?

— Для этого и нужно, чтоб у музыканта была судьба. Сама музыка часто вытекает из разных жизненных обстоятельств. Люди, пережившие блокаду, совершенно иначе воспринимают симфонии Шостаковича. Вспомнить историю с Софроницким, когда его ученик стал копировать у учителя исполнение мазурки Шопена, а Софроницкий сделал замечание: «Ты не знаешь, что такое блокада, и не пытайся так играть». А я, например, до какого-то момента не понимал Шумана. А потом ужасно к нему прикипел в силу событий своей жизни. На Фантазию Шумана у меня абсолютно шовинистический взгляд: ее может играть только мужчина. Влюбленный. Вот я и играл.

— А вообще к женщинам-пианисткам относитесь без шовинизма?

— Конечно, трудно совмещать рождение ребенка и игру на рояле, но по большому счету я только ЗА — чтоб было много разного и талантливого. А главное, не надо загонять музыку в какое-то элитное сообщество: категорически убежден, что если человека не настраивать, что «тут все сложно и непонятно», а, напротив, говорить, что классическая музыка говорит с тобой о жизни, она очищает, помогает и надо всего лишь-то прийти с открытым сердцем, — музыка сама сделает свое дело. Сама. Более того, некоторую музыку даже плохим исполнением не испортить. Шостакович так говорил про Баха: я, говорит, плохой композитор, меня можно исполнением испортить, а вот Баха нет.

— Вы сами пишете музыку?

— Да, и хочу дальше совершенствоваться в этом плане. Мне не хватает профессионализма, зато есть что сказать. В формате себя не ограничиваю — что хочется, то и сочиняю. Очень всё это трудно, конечно, столько анекдотов ходит про несчастных композиторов, что им никуда не пробиться и проч. Но главное — верить в себя. Я знаю композиторов, которые работают на шести работах, с шестью детьми... Их нечасто исполняют, но им сочинительство нужно для жизни, и они абсолютно счастливы. Необязательно быть всемирно известным. Разве мы знаем тех гениев, создавших космической красоты Пергамский алтарь? Надо быть в гармонии с самим собой. Суметь себя реализовать. Это главная победа. А не слава или деньги, навязываемые глобальным обществом и массовой культурой.

— Но, кстати, и в глобальном мире начинает расти потребность в индивидуальном продукте...

— Как пример могу привести Финляндию: последний экономический кризис она пережила не благодаря, скажем, своему знаменитому коммуникационному гиганту, а за счет средней руки предприятий, которые производили уникальный товар, который никто в мире больше не делает.

— Вы не согласны с тем, что эпоха христианской культуры завершилась?

— Посыл христианский настолько богат и велик, что еще долго будет маяком для культуры. Для меня лично Христос, Бетховен, Кант и Рафаэль — это равновеликие пророки. То, что они творили — это фантастика, и других слов у меня нет. Столько человечного в каждом и столько божественного...

«В Россию надо ехать за правдой»

— И вы не собираетесь уезжать из России, как очень многие ваши собратья, которые спят и видят…

— Знаете, я два года жил в Лондоне, будучи там аспирантом в музыкальном колледже. Всё было прекрасно, кроме одного — чувствовал себя гостем в тамошней атмосфере. Туристом в плане мышления. Не знаю кому как, но мне очень важно иметь связь с домом, с корнями. Даже просто с воздухом. Я понимаю композиторов, творчество которых изменилось с отъездом. Например, Рахманинов не написал на Западе ни одного романса. Все романсы написаны в России, по большей части в Ивановке... Я громких слов избегаю, не какой-то там патриот, но чисто по-человечески мне важно быть здесь. Плюс социальное чувство ответственности за свою землю: где родился, там и пригодился. Вы знаете о том, что пианист Борис Березовский вернулся в Россию, в Москву [долгое время жил в Брюсселе]? Новость последнего времени. По его признанию, Западная Европа стала осточертевать. Несмотря на все шедевры, архитектуру и проч. Всё это лучше воспринимать снаружи, приезжая как гость. Охотно ему верю. У нас своя идеологическая жизненная парадигма. И если ты подсел на нее — существовать вне этой системы координат невозможно.

— А что такого в России необычного?

— Сюда надо ехать за правдой. Жизнь кипучая; тут больше драматизма, больше поэзии, чем в приглаженной и томной Европе. Мы, слава богу, еще не страна третьего мира, не Руанда благодаря насыщенной культурной жизни, хотя назвать нас сытой страной тоже язык не поворачивается. Интересное такое сочетание.

— С интересными болезнями…

— Ну да, причем главные болезни две: пустое потребительство и повсеместная допустимость воровства. Ужас не в том, что есть воры, а в том, что есть люди, считающие, что это нормально. Это снижает моральную планку и уничтожает стержень в человеке… Определенная часть общества между тем почувствовала, что дело плохо, и стала стремиться к честности, к активным действиям: добровольцы то в Крымск едут, то тушат пожары, то пытаются найти исчезнувших детей. Налицо самоорганизация общества, направленная на здравый смысл. Это, славу богу, уже появляется. Хотя противостоит этому рвению сильная инерционная сила — наглая, хамская… Это столкновение идиологем очень любопытно.

— Высокопоставленные воры, даже когда их ловят, светятся торжеством… Апофеоз.

— Всё это можно понять. Когда Союз себя изжил, открылись шлюзы, с водой выплеснули морального царя в голове, и у многих людей, которые из рабов были брошены в господа, враз сложилось примитивное понимание жизни… Я не раз играл на Рублевке на закрытых концертах, был на Лазурном Берегу, видел наш контингент: суть этих людей одна — нахапать и презирать всех вокруг.

— И все же вы не строите для России пессимистичных прогнозов?

— Да у России на протяжении всей истории были пессимистичные прогнозы. За исключением одного периода — начала XX века, когда рубль стал золотым, пошло фантастическое промышленное развитие, а какой культурный взрыв — в живописи, в поэзии, в музыке, в театре! Но как раз этот период закончился жутчайшей катастрофой. Так что ничего, выживем. Выживаемость — тоже черта русского народа. Единственное, сейчас сильно упрощается образование. Или взять такую вещь, как музыкальные школы, которые в некоторых регионах переводят на самоокупаемость. Это очень плохо, потому что выборка сужается...

— Чтоб взрастить 10 талантов, нужно обучить музыке 1000 человек?

— Дело даже не в этом. Образование бесплатным должно быть. Потому что у детей из состоятельных семей совершенно другая мотивация. А в музыке как нигде очень важно знать жизнь, уметь преодолевать трудности. По моему опыту очень редкие дети богатых людей способны настроиться на труд, на преодоление. Я записывал диск в Англии с сыном миллиардера — нет, он замечательный скрипач, но жизнь знает куда меньше — а музыка отражает жизнь в полной мере. Посмотрите на фантастические судьбы композиторов... Музыканту нельзя расти в алмазном кубе.

— Ну вы-то не принадлежите к числу «постановочных гениев», тем, кому делали карьеру...

— Абсолютно нет, всё было потихонечку, шаг за шагом. А так, вы правы, есть солисты, в которых вкладывались огромные средства, и не только частными лицами, но и целыми государствами. Ходит слух, что именно так Китай раскручивал Ланг Ланга, желая видеть его этакой международной гордостью...

— А я слышал обратное: они им совсем не гордятся как раз за попсовость, но не суть.

— Да я ничего против не имею. Но в массе своей музыканты должны добиваться всего сами, иначе они просто не смогут отразить всей глубины музыки...

— Завершая тему России: что должно стать национальной идеей?

— Не лгать, не воровать и направлять свой актив в продуктивное русло, развивать общество и себя. Потому что мы наелись уже потребительством, наелись мракобесием...

— Нет, ну обижаете, мракобесие будет изливаться еще ого-го сколько времени...

— Я православный человек, но люди должны осознать, что гораздо лучше построить школу, или больницу, или институт, чем плодить сорок храмов. Наука, образование, медицина — вот куда должны уходить деньги. А не выяснять, какой бог главнее. У нас явно повестка дня сейчас национальная, и спускается она сверху. Разбавляется мифами, идиологемами странными...

— И подпирается Уголовным кодексом.

— Вот именно. Это все ненужная и абсолютная нехристианская практика. Но именно снизу в обществе начинает произрастать здоровая тенденция. Людям надоело жить во лжи.

— Власти заняты матом в Интернете — последняя их забава...

— Ну как аналитики хорошо заметили, Дума, увы, превратилась нынче в театр, где каждый играет свою роль, и из этой роли им никак не выйти. Дурная бесконечность. И мат, увы, это только начало... Еще есть порох в пороховницах. И так печально, что всё это творится всерьез. Или взять дело об «Идиоте» Достоевского на Камчатке... То есть наша практика превосходит остроты Гоголя, Салтыкова-Щедрина, даже Хармс отдыхает. И задаешься вопросом: сколь долго мы еще будем падать в этом направлении? Все равно никакие бредовые законы исполняться не будут, жаль только, что несколько человек образцово-показательно накажут. Но, повторяю, и это мы переживем.

материал: Ян Смирницкий

vkfbt@g+ljpermalink

© 2009–2016 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору