Никита Мндоянц: «Не могу не писать музыку»

Добавлено 21 февраля 2015 Nikita Mndoyants

Никита Мндоянц (композитор, фортепиано)

«ЛГ»-досье

Никита Мндоянц (1989 г.р.) — пианист, композитор. Один из героев немецкого документального фильма «Русские вундеркинды» (2000 г.) Выпускник Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского. Ученик Александра Чайковского и Николая Петрова. Победитель VII Международного конкурса пианистов им. И. Я. Падеревского. Лауреат XIV Международного конкурса пианистов им. Вана Клиберна.

— С чего началось увлечение музыкой?

— Я родился в семье музыкантов. Отец — профессор консерватории. Мама — пианистка. Дедушка — трубач. Так что с детства меня окружала классическая музыка. То, что я стану именно пианистом, было предопределено моими родителями. В том числе из-за практической стороны — не надо было приобретать новый инструмент. Честно говоря, помню, что я очень хотел играть на скрипке…

Первое наиболее яркое музыкальное воспоминание у меня связано с другом отца — пианистом Валерием Афанасьевым. В четыре года я побывал на его концерте. Он играл «Макрокосмос» современного американского композитора Джорджа Крама. Это сочинение написано очень радикальным, необычным языком; кроме того, позволяет использовать элементы музыкального театра. Афанасьев играл эпатажно, использовал нетрадиционные приёмы игры на инструменте. Валерий Павлович и на пол падал, и звуки издавал странные… В общем, звуковой эффект был, скажем так, необычным. Даже на взрослого подготовленного слушателя это производило сильное впечатление. Можно представить, какие впечатления остались у меня, четырёхлетного ребёнка. На этом история не закончилась. Папа привёз из Японии видеокамеру. Мой старший брат Миша не удержался и, несмотря на строгий запрет, камеру эту достал, начал с ней играть. Он посадил меня за отцовское фортепьяно, начал снимать и при этом попросил не сидеть без дела, а что-то на камеру изобразить. Я, оставаясь под впечатлением от недавнего исполнения Афанасьева, не придумал ничего лучше, чем «повторить» его концерт — стал что-то выкрикивать, дёргаться, колошматить по инструменту, кривляться, разваливаться по клавиатуре… Да, так начиналась моя карьера пианиста…

После этого случая отец как-то летом на даче поручил моей бабушке (одной из первых учениц Мстислава Ростроповича) обучить меня нотной грамоте. Заодно — вообще проверить мою музыкальность. Мне тогда было пять лет. Как рассказывают, я не очень-то обрадовался происходящему. Лето, дача, а тут нужно заниматься чем-то новым, пока что непонятным. Особого интереса я не проявил, был неусидчив. Отца это, конечно, расстроило. Однако наши занятия продолжились. В дальнейшем стало очевидно, что нотная грамота мне даётся легко — главное, заставить меня заниматься. К концу лета моё отношение к музыке изменилось — я наконец проявил усидчивость.

По возвращении в Москву меня отдали в подготовительный класс ЦМШ — в класс коллеги моего отца, Тамары Колосс. Так, с шести лет я был весь посвящён музыке.

— Быть может, в этом причина того, что тебя не надо было принуждать к музыке? Обучение проходило легко и не вызывало у тебя отторжения.

— Может быть. Легко освоив техническую сторону музыки, я уже в детстве хорошо видел её творческую сторону. Со второго класса школы я занимался композицией. Погружению в музыку способствовало то, что я должен был ходить только в ЦМШ, в которой наряду с музыкальной шла и общеобразовательная программа.

С восьми лет отец брал меня в различные поездки, в том числе — заграничные. Так, в сущности, начинались мои первые гастроли, потому что я приезжал именно как исполнитель. Это было важно для моего взросления, ведь я с детства понял общую логику своей музыкальной жизни: разучиваю, выступаю, получаю отзыв. В этом был смысл, и мне это нравилось.

Я всё больше втягивался в творческую жизнь. Как ученик ЦМШ я был на виду, и вскоре на меня обратили внимание фонды, созданные для поддержки одарённых детей (такие как «Новые имена», «Фонд Спивакова»). Благодаря им я выступал на концертах, участвовал в ансамблях. Не менее важным было то, что программы фонда помогли сформировать круг общения, который не разрывается до сих пор.

— Когда ты написал своё первое музыкальное произведение?

— Всё началось в подготовительном классе. Помню, кто-то из мальчиков сам сочинил мелодию — буквально на одну строчку. Учитель его похвалил. Мне захотелось тоже попробовать. То есть всё начиналось со стремления не отстать от других. Дома я накалякал что-то — также на одну строчку. Получилось более или менее складно. Это, собственно, были мои первые шаги как композитора. У меня росла потребность фиксировать нечто-то такое, чего раньше в музыке не было.

Мы занимались в знаменитом 35-м композиторском классе консерватории (здесь преподавали все знаменитые советские композиторы). К Татьяне Алексеевне Чудовой часто заходил её учитель — Тихон Хренников. Однажды он пришёл на мой урок. Я тогда написал сюиту «Насекомые» — маленькие минутные пьески «Жук», «Блоха», «Муха», «Стрекоза» и другие. Сыграл сюиту для Тихона Николаевича. Ему понравилось.

— На этом, надо полагать, твоё знакомство с Хренниковым не закончилось?

— С тех пор он следил за моим развитием. Более того, в 2000 году Тихон Николаевич организовал в Большом зале консерватории концерт из своих сочинений (фортепьянных и скрипичных); исполнителями были приглашены молодые таланты, среди которых оказался и я. Это было своеобразным повторением концерта, состоявшегося в 80-е годы, — тогда среди исполнителей были молодые Евгений Кисин, Вадим Репин, Максим Венгеров. Теперь Хренников хотел представить новое поколение: Алёну Баеву, меня и одного корейского скрипача.

Тихон Николаевич поручил мне играть свой второй фортепьянный концерт (именно его исполнял 16-летний Кисин). Мне было 12 лет, до выступления оставался месяц — не так-то просто в такой срок и в таком возрасте выучить новое произведение, и всё же мне доверились. Мы с отцом поехали в гости к Хренникову, в его чудесную старую квартиру в Плотниковом переулке. Он меня подбодрил, дал кое-какие советы. Концерт я выучил за две недели. Хренников был доволен. Сказал, что я играю не хуже Кисина, и даже — более человечно.

Собственно, выступление на этом концерте было первой вершиной в моей карьере. Это был первый выход на большой уровень. Из ранга одарённых детей я перешёл в ранг представителей конкретной исполнительской школы.

— К тому времени ты уже был знаком с Николаем Петровым?

— Нас познакомил отец. Мы пришли на Остоженку — в гости к Николаю Арнольдовичу, когда мне было ещё 13 лет. Я сыграл ему один из концертов Листа, какие-то пьесы и свои фортепьянные сочинения. Петрову всё очень понравилось. Он сразу же обратился ко мне с критическими замечаниями — причём говорил это на таком уровне, будто я студент консерватории, а не ученик ЦМШ. Рассказывал о таких мельчайших деталях, на которые в школе просто не обращали внимания.

Именно к Петрову я поступил в консерваторию на фортепьянный класс. Кроме того, поступил на класс композиции — к Александру Чайковскому, который в своё время был студентом Хренникова, так что, можно сказать, что музыкальная школа для меня не изменилась.

— Если первой значимой вершиной для тебя было выступление на концерте Хренникова, то главной вершиной стало попадание в прошлом году в финал конкурса Вана Клиберна, не так ли?

— Это действительно так. По многим причинам.

— В 1977 году твой отец на этом конкурсе занял 5-е место, ещё ранее твой учитель Николай Петров занял там 2-е место. Насколько тяжёлым был груз такой предыстории?

— Как ни странно, на меня это совсем не давило. Более того, мне это помогало сконцентрироваться. Такая предыстория — хороший стимул. Папа волновался больше меня. Нужно понимать, что нет конкурса, на котором можно рассчитывать на стопроцентную справедливость. Объективность тут — редкое явление. Но и без этих закулисных проблем конкурс Вана Клиберна очень сложен. Огромная программа — шесть выступлений: три сольных тура, два концерта с оркестром и фортепьянный квинтет (всё вместе — чистые три часа музыки).

Я самостоятельно принял решение подать заявку на конкурс Вана Клиберна. Прошёл отборочный тур — для этого нужно было выехать в Ганновер. По всему миру из 100 музыкантов отобрали только тридцать; из России — пять, и я был в их числе. Приехал в Техас. Конечно, мои впечатления не сравнить с впечатлениями отца, и тем не менее это был очень интересный опыт.

Условия для конкурсантов были созданы замечательные. Нас развозили на машинах, каждому в дом привезли по новому роялю Steinway — занимайся сколько хочешь, ни о чём не думай.

Не меньше впечатляло внимание общественности. Шла интернет-трансляция на весь мир. Миллионы людей следили за каждым туром. Прежде всего большой интерес к нам был в США. К конкурсу Чайковского отношение в России, к сожалению, иное…

— На конкурсе Клиберна ты прошёл в финал, стал лауреатом, но победить не смог. Один из членов жюри пианист Дмитрий Алексеев по этому поводу сказал, что у тебя в финале «всё звучало слишком осторожно и от этого слишком бледно»…

— В какой-то степени меня подвело то, что 2-й концерт Прокофьева, который я выбрал для финала, не был наигран, я чувствовал себя в нём недостаточно свободно. С другой стороны, моя трактовка этого концерта явно отличается от трактовки Алексеева. Я слышал его исполнение, но не хотел как-либо подделываться. В конце концов в музыке не бывает стопроцентно объективных взглядов. Я уж не буду говорить о том, что конкурсы вообще — чуждое для музыки явление. Однако без них сейчас молодому музыканту сложно пробиться на концертные площадки. Да, музыкальный агент может заинтересоваться исполнителем и вне конкурса, но это случается редко (так сложилась судьба Евгения Кисина, Константина Лившица, Ефима Бронфмана).

Главное — то, что мои выступления не конкурсе получили большую аудиторию. Я выступал с известным струнным квартетом Brentano String Quartet, в финале у нас дирижировал Леонард Слаткин — такой опыт нельзя переоценить, это уже мировой уровень.

Не менее важно то, что по условиям конкурса все лауреаты получили ангажемент на гастроли в США. На протяжении трёх лет у меня теперь два раза в год будут свои туры в Америке. Осенью 2013-го был первый тур — я выступал и давал мастер-классы студентам в Оклахоме и Арканзасе (первый опыт преподавания, к тому же — на английском языке).

— Какое направление для тебя остаётся главным: сочинение или исполнение? Кто ты в первую очередь: композитор или пианист?

— Сложно сказать. На данном этапе мне удаётся равноправно двигаться по этим двум направлениям. Я выступаю, у меня есть предложения от концертных площадок. В то же время ко мне обращаются музыкальные коллективы — просят что-то сочинить для них. Мои работы исполняют Московский камерный оркестр Musica Viva под управлением Александра Рудина, ансамбль «Студия новой музыки» и другие. То есть моя музыка живёт уже без моего участия — свободно путешествует от исполнителя к исполнителю.

Допускаю, что однажды именно сочинительство станет для меня более насущным занятием. Ведь я ищу творческое удовлетворение — хочу создавать новую музыку, видеть, как её исполняет кто-то другой, как её слушает аудитория. Хочется оставить настоящий след в музыкальной истории. Но это всё — общие, порой слишком абстрактные слова. Главное — то, что я не могу не писать музыку. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы объяснить, зачем я занимаюсь сочинительством.

Из творческих планов я бы отметил прежде всего желание создать крупное, даже масштабное сочинение, которое вышло бы за рамки чисто музыкальной сферы, сумело бы аккумулировать важные современные идеи…

28 февраля в Концертном зале им. П. И. Чайковского пройдёт концерт «Торжество рояля». Сочинения Римского-Корсакова, Рахманинова и других композиторов прозвучат в исполнении Никиты Мндоянца, Алексея Курбатова, Вячеслава Грязнова и Александра Гиндина.

Беседовал Евгений РУДАШЕВСКИЙ

© «Литературная газета» 19.02.2014
http://www.lgz.ru

vkfbt@g+ljpermalink

© 2009–2016 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору