Евгений Кисин скорее откажется от жизни, чем от фортепиано

Добавлено 21 декабря 2014

«Окой, окой кышку!»

…Эксперты говорят, что продать сегодня полный зал легендарного Театра Елисейских Полей (на авеню Монтень) можно только на двух пианистов — Ланг Ланга и Евгения Кисина. Никто другой в целом мире такого сумасшедшего аншлага не соберет. И что творилось на минувшем парижском концерте Жени — словами не передать. Огромный 100-летний театр, парапеты лож завалены пальто и куртками (ведь гардероб здесь микроскопический и платный), у всех предрождественское настроение; вдруг напрочь гаснет свет, и только одинокий софит, как во сне, хватает часть черного «Стейнвея» на сцене… Кисин легко садится, и начинается сказка, бегущая ниточкой через неспешное, трогательное исполнение сонат Бетховена и Прокофьева, через ноктюрны и мазурки Шопена.

фото: Ян Смирницкий. Концерт окончен.
Евгений крайне редко дает интервью, когда он появится с концертом в России — вообще неизвестно (хотя на 2015-й запланированы разовые выступления в Тбилиси и Ереване); постоянно проживает в Париже, недалеко от знаменитого зала «Плейель». Иные русские критики (хотя поводов к тому у них нет) могут писать все что угодно — что Женя вырос, что он «уже не тот», суть одна: его концерт во всех смыслах был глотком свободы, широкой свободы в искусстве, где в последнее время стало так душно и так тесно от бездарности, политизированности и нагромождения нелепых смыслов. И люди всех возрастов приходили на Женю именно за этой свободой, идущей от одного соприкосновения с гением.

Париж (как и Москва сейчас) пребывает во власти кашля и простуды — увы, и Евгений после концерта немного приболел, что не помешало, однако, нам встретиться.

— Сразу начну с вопроса, которым мы недавно с Софией Губайдулиной закончили интервью: насколько вы как художник ощущаете преддверие каких-то серьезных социальных преобразований или, не дай бог, катастрофы?

— Такого ощущения у меня лично нет. Конечно, в мире происходит много всякого зла и трагедий, но так было всегда, сколько я себя помню, не говоря уже о более раннем времени. Во время Карибского кризиса, например, многие люди боялись, что это вообще конец всему, — и ничего, через несколько дней все закончилось без единой жертвы. До этого, как известно, были две мировые войны — и человечество все-таки выжило. И я не думаю, что сейчас более опасное время, чем тогда. Человечество справилось с нацизмом и коммунизмом — справится и с так называемым «Исламским государством», и с другими угрозами.

— А на ваших интерпретациях «социалка» сказывается?

— А на интерпретации наши, думаю, влияет абсолютно все, что нас окружает, что мы испытываем; хотя в большинстве случаев мы этого влияния сами не осознаем. Когда молодой Иосиф Гофман спросил у Антона Рубинштейна во время одного из уроков, так ли ему следует играть какое-то произведение (или фрагмент произведения, не помню точно), Антон Григорьевич ответил: «В солнечную погоду так, но в дождь играйте иначе!» У меня все получается естественно.

— Перед каждым юбилеем у вас спрашивали: «Ну что, Евгений, это еще не потолок?» Но вы не сдаетесь; так в чем же дело — пианизм безграничен?

— Я думаю, что не только пианизм, но любое искусство безгранично.

— Нет, серьезно, никогда не появлялось желание оставить инструмент?

— Не только не появлялось, но, как говорится, в диких снах не могу вообразить, чтобы у меня могло появиться такое желание. На рояле я начал играть в 2 года и 2 месяца: как только смог достать до клавиатуры, стоя на полу. И с тех пор каждое утро, просыпаясь, я сразу же показывал на рояль и кричал: «Окой, окой, окой кышку!» — и целые дни проводил за инструментом. Так что у меня скорее может (хотя я, конечно, очень надеюсь, что этого никогда не произойдет) появиться желание отказаться от жизни, чем от фортепиано.

— И, кстати, однажды вы сказали, что ваши вкусы «достаточно широки» — от импрессионизма до старинной музыки, — этот статус-кво сохраняется и по сей день?

— Да, безусловно, хотя не от импрессионизма, а еще позже: от Мессиана и даже той же Губайдулиной.

— Насколько вы пускаете в свой репертуар так называемые авангардные произведения?

— До авангарда у меня руки пока еще не дошли.

— Любимая тема в интервью с российскими пианистами — азиатская экспансия в пианизме. Вы ощущаете это как проблему?

— Абсолютно не ощущаю этого как «проблему»: любые национальные и расовые предрассудки мне отвратительны. Любые талантливые люди искусства способствуют его развитию.

фото: Ян Смирницкий. Театр Елисейских Полей.
* * *

— Как-то в контексте модной беседы о конце классической музыки вы сказали, что не видите ничего трагичного в том, что мир этой академической музыки подошел к концу…

— Я вообще-то не думаю, что этот мир подошел к концу. Может быть, я тогда высказался в сослагательном наклонении. Да, если бы такое произошло, то я действительно не увидел бы в этом трагедии: ведь все когда-то кончается, а объем уже созданного в этом жанре просто громаден. Но опять-таки пока что я не вижу оснований так думать: композиторы продолжают писать музыку, исполнители продолжают ее играть, а меломаны — слушать.

— Какая запись лучше — с концерта или студийная? И сколь для вас важно присутствие публики, а то слышал от иных музыкантов, что они в зрителе вообще не нуждаются…

— Все люди, конечно, разные, но мне лично такое отношение понять очень трудно. Получается, что они играют только для самих себя? А зачем же дают концерты? Просто чтобы деньги зарабатывать?

Нет. Я играю именно для людей, которые приходят на мои концерты. И именно для того, чтобы играть этим людям, я каждый день по многу часов сижу за роялем и работаю. И у меня так было всегда, с детства: я любил играть людям. Когда я давал свой первый сольный концерт в зале Московского Дома композиторов, пришло гораздо больше народу, чем было мест в зале, и пришлось заставить всю сцену стульями, чтобы все слушатели смогли разместиться. Моя учительница Анна Павловна волновалась, как я на это внутренне отреагирую, и после концерта спросила меня, не мешали ли мне люди, сидевшие на сцене буквально рядом со мной; я ответил не задумываясь: «Помогали!» Поэтому, как правило, записи с концертов у меня получаются лучше, чем студийные.

— Хотелось бы узнать, как себя чувствует Анна Павловна Кантор, ваша первая и единственная учительница…

— Спасибо большое, чувствует себя Анна Павловна, в общем, вполне неплохо, и для ее возраста (ей уже 91 год) она просто в прекрасной форме. Специально я не играю ей, но иногда она приходит на мои репетиции и концерты и тогда дает какие-то советы, если считает нужным.

Юный гений. Фото предоставлено артистом.
— Как-то вы сказали, что чем больше играете на рояле, тем больше понимаете, насколько это сложно. Имелась в виду технология или духовные подтексты?

— Скорее «технология», но в очень широком смысле. Чем больше я играю на рояле, тем большего мне хочется достичь в исполняемой музыке — и потому тем сложнее.

— Обращаете ли вы внимание на критику или это уже пройденный этап?

— Если вы имеете в виду рецензии на мои концерты — да, иногда читаю их. Всегда интересно, как реагируют на твою игру понимающие люди (конечно, на самом деле не все рецензенты относятся к таковым).

— Однажды вас попросили назвать 10 ведущих пианистов планеты. Вы назвали, добавив, что Соколов и Аргерих — самые любимые и близкие вам. Но чем должен брать настоящий пианист?

— Я думаю, прежде всего талантом. И это, разумеется, относится не только к пианистам, но и ко всем людям искусства. Александр Борисович Гольденвейзер в свое время описал воздействие, которое оказала на него музыка оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», тремя словами: «Волнует, трогает, захватывает». Вот именно так, на мой взгляд, и должно воздействовать любое явление искусства.

— Краем ухо слышал, что вам непонятен балет. Это и в самом деле так?

— Не «непонятен». Моя проблема в том, что любовь к музыке, к сожалению, мешает мне воспринимать балет: если музыка плохая (Минкус и т. п.), то она мешает мне наслаждаться балетом, а если музыка гениальная (Чайковский, Стравинский, Прокофьев), то балет мне уже не нужен. Но я стараюсь это в себе преодолеть.

— Однажды вы сказали, что индивидуальность исполнителя только усиливается, если он верно служит композитору. Но были ситуации, когда вы сами специально или невзначай несколько отступали от хрестоматийности, добавляя массу своих красок?

— Природа исполнительского искусства, на мой взгляд, такова, что для него неприемлемы ни «хрестоматийность», ни «добавление массы своих красок». Исполнение музыкального произведения — это СОТВОРЧЕСТВО, а нотный текст, по словам великого виолончелиста Пабло Казальса, — это «несовершенный способ выражения музыкальной мысли», поэтому никакой «хрестоматийности» тут места нет и быть не может. В то же время «добавлять свое» при музыкальном исполнении совершенно не нужно, потому что великая музыка содержит гораздо больше, чем мы, простые смертные исполнители, можем передать; наша задача — не добавлять свое, а с помощью такого «несовершенного способа выражения музыкальной мысли», как нотный текст, и наших собственных интеллекта и интуиции понять замысел композитора и передать его, насколько это позволяют наши возможности.

Талант многогранен. Фото предоставлено артистом.
* * *

— Я знаю, что вы никогда не участвовали ни в каких конкурсах. Но как вы относитесь к ним в целом?

— Никак не отношусь: именно потому, что сам никогда не имел с ними дела. Исключением являлись только мои регулярные посещения прослушиваний конкурсов пианистов им. Чайковского в 1982 и 1986 годах: их я хорошо помню, эти события были настоящим праздником для московских (и не только московских) меломанов. Но думаю, что по ним было бы неверно формировать отношение о конкурсах в целом.

— А если бы предложили войти в жюри конкурса Шопена или Чайковского — согласились бы?

— А мне предлагали быть членом жюри конкурса им. Шопена, да и других. Я всегда отказываюсь, потому что не думаю, что в качестве члена жюри мог бы сделать что-либо, чего не могут другие, — и просто не хочу тратить на это время. Как сказал Прокофьев в ответ на предложение Генриха Нейгауза дать концерт из своих произведений (Сергей Сергеевич ведь был не только гениальным композитором, но и прекрасным пианистом): «Да, но ведь это стоит полсонаты».

— Этим летом мы с вами виделись на финале конкурса Светланова в зале «Радио Франс». Какое впечатление на вас произвел уровень молодых дирижеров, при том что в этот раз первую премию было решено не вручать?

— Вы знаете, мне, честно говоря, почти ничего не запомнилось… отсюда я делаю естественный вывод, что большого впечатления на меня этот финал не произвел.

— Это крайне непростая для оценок профессия. Как бы вы — как музыкант мирового уровня — трактовали идеального дирижера?

— А вот на этот вопрос я просто не знаю, как ответить. Думаю, надо спросить у музыкантов, работающих в оркестрах. Да и вообще «идеальность» в искусстве — понятие спорное, мне кажется…

— Не могу не задать вопрос о Евгении Федоровиче Светланове. На мой взгляд, это истинный Дон Кихот музыки, отдавший всего себя ей во всех ипостасях — как дирижер, пианист, композитор. Как бы вы охарактеризовали манеру Светланова, его необузданную страсть? А ведь его до сих пор отлично помнят в России, назвав недавно и улицу в Москве в его честь, и региональную филармонию.

— Конечно, возможно все, что не противоречит законам физики, но если бы Светланова забыли в России, это было бы уже, как кто-то сказал, «очень слишком».

Очень творческим человеком был Евгений Федорович, музыкантом явно эмоционального склада — и в то же время его на первый взгляд «необузданная страсть» всегда управлялась интеллектом. Хорошо помню, как во время нашей репетиции Третьего концерта Рахманинова, когда я сказал Евгению Федоровичу, что после моей каденции в 1-й части (когда проходит лиричное и печальное соло духовых, а рояль им аккомпанирует) я пойду за ним, если он будет делать рубато, — он ответил: «Здесь оно не нужно». Великий был музыкант, что говорить… И мне лично всегда были очень близки его манера, его музыкантский тип: вот это самое творческое, эмоциональное начало.

* * *

— Вы дали интервью израильской прессе после того, как стали гражданином Израиля. Ощущать себя причастным Святой Земле — это для вас необходимое условие существования?

— Это не «условие», а просто неотъемлемая часть моего «я». И дело тут не в «святости» израильской земли (это вопрос личной веры, и на эти темы я не считаю нужным распространяться, тем паче публично), а в моей принадлежности к моему народу.

— Вы простили Россию за то, что она так поступила с талантливым пианистом, прислав вам повестку в армию?

— Честно говоря, мне никогда и в голову не приходило обижаться за это на РОССИЮ: военная бюрократическая машина — это далеко не вся Россия.

— Вы продолжаете ощущать себя причастным к русской земле или это перевернутая страница?

— Для меня это не вопрос «причастности». Пока я жив, мне будут дороги те места, где я родился и вырос, московские улицы, по которым ходил, моя школа — гнесинская десятилетка, Большой зал Консерватории, поселок Лесная Поляна в трех километрах от станции Востряково, где у нас была дача, Дом творчества композиторов «Руза», где я много раз отдыхал… Когда я приезжаю в Петербург, то тоже испытываю какое-то ностальгическое чувство: живя в России, я приезжал с концертами в Ленинград каждый сезон, иногда по нескольку раз, так что Большой зал Санкт-Петербургской (в то время Ленинградской) филармонии тоже стал неотъемлемой частью моего отрочества и юности.

— Почему вы переехали из Штатов во Францию — это более комфортно для работы или ментально в Штатах тяжелее?

— Я вообще-то сначала переехал из Штатов в Англию — просто потому, что у меня большинство концертов в Европе. А потом, девять лет спустя, переехал из Лондона в Париж, поскольку это более «центральное» место в Европе.

— Однажды вы сказали насчет выбора быть холостым — «желания и возможности не совпадают»; эти слова справедливы и для сего дня?

— А вот этот вопрос я оставлю без ответа: не люблю публично говорить о своей личной жизни, один раз сказал — и хватит.

— Можно ли современную Россию назвать цивилизованной странной, или она всегда обречена «жить и мучиться», терзаемая массой ментальных, социальных противоречий и комплексов?

— Ну кто я такой, чтобы рассуждать на эти темы в таком духе… Я уже давно не живу в России и сужу о происходящем в ней по рассказам людей, которые там живут. Причем это, конечно же, не абы кто, а люди, которых я хорошо знаю много лет, которым доверяю и в человеческих качествах которых не сомневаюсь.

— Как-то вы гениально сказали, что «меня интересуют люди, снабжающие меня идеями», — слова касались исключительно музыкальной культуры или вам интересна жизнь во всех ее проявлениях?

— Мне, безусловно, интересна жизнь если не во всех, то во многих ее проявлениях, и те слова касались как раз НЕ музыкантов. Назову нескольких очень известных людей, с которыми мне посчастливилось познакомиться и общением с которыми я очень дорожу именно потому, что они чрезвычайно ИНТЕРЕСНЫЕ люди: Эли Визель, Владимир Буковский, Тамара Эйдельман, Юрий Фельштинский, Гарри Каспаров. Я счастлив, что в свое время мне довелось познакомиться и подружиться с ныне покойным Ильей Гилиловым, автором книги «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса»; общение с этим выдающимся человеком было для меня настоящим праздником, подарком судьбы.

Но ту «гениальную» фразу сказал не я, а одна очень известная женщина-астролог, которая в течение нескольких лет была моей соседкой по лестничной клетке в Лондоне. Составив мой гороскоп и изучив его, она среди прочего сказала мне: «У вас из 10 планет 7 — в воздухе и ни одной — на Земле. Это означает, что вас совершенно не занимают материальные вопросы, но вас интересуют идеи, и вы любите общаться с интересными людьми, которые снабжают вас этими идеями». На самом деле это абсолютно точное описание моего характера.

— Личный вопрос, но все же: в каком возрасте вы сами себя ощущаете, при том что очень многие в зале хотят воспринимать вас до сих пор юным мальчиком?

— Ну, это, видимо, только в России так… больше нигде в мире я с этим никогда не сталкивался.

А что касается того, в каком возрасте я сам себя ощущаю, — сложный это вопрос. Вот, например, еще будучи ребенком и подростком, я больше любил общаться со взрослыми, чем со своими сверстниками: видимо, потому, что ощущал себя внутренне старше последних. В последние годы я свой возраст начал физически ощущать: силы уже не те, что были в 20 и даже в 30 лет, поэтому приходится сокращать количество концертов; виски все больше и больше седеют, да и не только виски… И тем не менее душой я себя ощущаю еще молодым, лет на 20… ну, может быть, на 20 с небольшим.

Париж.

Ян Смирницкий
www.mk.ru

vkfbt@g+ljpermalink

© 2009–2016 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору