Михаил ХОХЛОВ: Люблю придумывать что-то интересное и включать в орбиту своих идей молодежь

Добавлено 03 марта 2015

МССМШ им. Гнесиных, Московская академическая филармония, Евгения Кривицкая (орган), Всероссийский виртуальный концертный зал, Органный зал МССМШ им. Гнесиных

Директор Московской средней специальной музыкальной школы имени Гнесиных, член Совета по культуре при президенте РФ, заслуженный артист России, замечательный педагог, дирижер, пианист — в эти дни Михаил Хохлов отмечает свое 60-летие. Словно подарок к юбилею, а на самом деле — в результате упорнейшей многолетней работы — запущено после реставрации историческое здание прославленной Гнесинки, и на финишной прямой окончание работ по остальным корпусам школьного комплекса. Но интересы музыканта вовсе не ограничиваются хозяйственно-управленческой сферой. И сегодня творчество стало главной темой нашей беседы

Евгения КРИВИЦКАЯ


— Михаил Сергеевич, администрирование часто выхолащивает творческих людей. Но вас это совершенно не коснулось — мы постоянно видим вас в разных исполнительских ипостасях, несмотря на громадный груз управленческих и общественных задач. Вы сами довольны, как сложилась ваша творческая биография?
— У каждого человека есть внутренняя установка, или говоря современным языком — программа. В меня ее заложила мама. Она очень любила музыку, вообще искусство, не пропускала ни одного значимого концерта, так что в детстве я перебывал с ней на многих интереснейших событиях — выступлениях наших крупнейших музыкантов, иностранных гастролеров. Мы бывали с ней на выставках в Пушкинском музее, воспринимавшихся в годы оттепели как нечто необычное. Это сегодня трудно выбрать, куда пойти вечером — миллион всяких культурных мероприятий. А в 1960-х годах жизнь текла по-другому. Благодаря всему этому сложились мои собственные вкусы, представления о будущем, где я себя видел артистом.
Вначале мой путь был связан с профессией пианиста: я окончил Гнесинскую школу, Московскую консерваторию, там же аспирантуру. И в какой-то момент осознал, что стезя концертного пианиста — не моя стихия, что мне интереснее быть педагогом.

— Вы помните свое первое место работы?
— Да. Оканчивая аспирантуру, стал предлагать свою кандидатуру в качестве педагога в разные музыкальные школы. На пятом или на шестом адресе я пришел в школу в Сокольниках, и ее директор сжалился и сказал: «Педагог нам, конечно, не нужен, но заболел один наш концертмейстер, вы можете его заменить». Я начал работать, и дела пошли так успешно, что через полгода кроме нагрузки концертмейстера у меня была и педагогическая ставка.

— А как вернулись в альма-матер?
— Пригласил директор школы, Зиновий Исаакович Финкельштейн. Дали мне «на пробу» двух нулевок, я с ними два года занимался, они поступили в первый класс, и тогда Зиновий Исаакович сказал: «Раз уж у тебя поступили те, кто вообще ничего не мог играть, то берем тебя на основную работу».

— А вам, как новичку, дали самых плохих?
— Естественно. А дальше мне предложили стать организатором мероприятий для старшеклассников. То, что называлось внеклассной работой. Но это уже была должность заместителя директора. Я стал с ребятами играть в ансамбле барочную музыку, ходил с ними в музеи. Мне это нравилось, так как я вообще люблю придумывать что-то интересное и включать в орбиту идей молодежь. Потом наступил момент, когда стало ясно, что Зиновий Исаакович должен уйти, и тогда я задал себе вопрос, хочу ли я стать заместителем другого какого-то директора? И сам себе признался, что нет, что готов попробовать шагнуть на новую ступень. Хотя изначально у меня не было амбиций идти по административной линии, я не представлял, что смогу приходить ежедневно на работу в 9 утра и уходить к ночи.

— Вас ведь выбрал коллектив?
— Да, тогда, в начале 1990-х, директоров еще выбирали.

— Но с артистическими амбициями вы не попрощались?
— Став директором, я занялся дирижированием, в течение двух лет посещал занятия в Московской консерватории — сидел в классах на уроках у Дмитрия Китаенко и Юрия Симонова. Пытался поступить на дирижерский факультет, прошел даже предварительное собеседование, но поскольку у меня уже было одно высшее образование, то тогдашний проректор по учебной работе сказал, что государство второй раз деньги на меня тратить не может. Но я начал дирижировать школьным оркестром, и уже почти четверть века существуют «Гнесинские виртуозы», с которыми мы объездили многие страны.

— Школьный оркестр — это постоянная смена состава. Помнится, мы как-то беседовали на эту тему, как трудно все это…
— Да, но теперь я отношусь к данным условиям спокойнее. Помню, когда первый состав «Гнесинских виртуозов», с которым мы проработали четыре года, окончил школу и весь ушел, поступив дальше в вузы. Я вышел в новом учебном году к оркестру, взмахнул палочкой и… ничего не произошло, никто не вступил. У меня был шок, когда я понял, что придется начинать все «с нуля». Ведь не секрет, что приходя в оркестровый класс, дети не знают, что такое дирижер, ауфтакт, как играть в группе… Теперь, конечно, я поступаю более дальновидно: у меня в оркестре заняты ребята из разных классов, так что смена поколений происходит, но не так резко. «Старики» передают молодняку навыки, и приход 5–6 новых оркестрантов происходит почти незаметно.

— Какие события из жизни «Гнесинских виртуозов» вспоминаются в первую очередь?
— Памятны прежде всего необычные проекты. Скажем, мы несколько раз сотрудничали с группой эвритмического танца, где требовалось не только качественное исполнение произведений, но и тонкое взаимодействие с артистами. Я бы даже не стал употреблять слово танец, поскольку тут особое понимание синтеза музыки и пластического движения, своя философия, что в итоге обогащает музыкальное содержание и нашу интерпретацию.
Вспоминаются и интересные страны, Япония, к примеру, или Мексика, США.
Мы выступали и в камерных залах, и в посольствах, и в крупных многотысячных залах, как Изуми Холл в Осака, или Токио Опера Сити Холл
Не говоря уже о том, что несколько раз проехали всю Европу.

— А на каких условиях происходят ваши гастроли?
— Раньше пытался связать эти поездки с финансированием из Департамента культуры Москвы, к которому мы принадлежим, но, обжегшись, когда деньги пообещали и в итоге не перевели, решил больше с государственными структурами не связываться. Подобные гастроли планируются сильно заранее, госбюджет вроде бы тоже, но выполнение обязательств далеко не всегда происходит вовремя. Я не в обиде на бюджет — такова наша реальность. Но, чтобы не оказаться человеком, который не держит слово, уже давно действую по принципу: приглашающая сторона оплачивает все — и билеты, и гостиницу, и питание, и суточные… Нравится наш коллектив — обеспечьте достойные условия.

— У вас есть личный проект — «Пьяццолла-квинтет».
— Да, мы существуем уже около пятнадцати лет. Сейчас наступила стадия творческого содружества, мы собираемся 2–3 раза в год, чтобы получить удовольствие от совместного музицирования на сцене. У меня нет задачи сделать из ансамбля концертирующий коллектив, все участники давно самодостаточные музыканты, у всех своя гастрольная деятельность. Но мы заранее планируем даты наших совместных выступлений, и ребята стараются освободить эти числа.

— Название отражает репертуарную политику: только Пьяццолла?
— Наш репертуар шире, но не за счет расширения и движения в область танго. Последнее время мы включаем в программу классические произведения — Брамса, Рахманинова, Скарлатти. Зачем? Чтобы показать неакадемической публике, с энтузиазмом воспринимающей Пьяццоллу, что и другие композиторы создают свои произведения о тех же эмоциях, образах.

— На каких площадках вы проводите программы?
— Например, в Российской академии музыки имени Гнесиных в конце февраля этого года пройдет концерт под названием: «Пьяццолла-Скарлатти — наши современники?» Мы включили сюда несколько сонат Скарлатти, потому что, на мой взгляд, они действительно очень современны.

— Они исполняются как в оригинале, для сольного клавишного инструмента, или в транскрипциях?
— По-разному. Одна, например, по фактуре почти джазовая пьеса, и мы сделали ее переложение для контрабаса и вибрафона. Звучит феноменально.

— Публика хорошо воспринимает такие эксперименты?
— Да, слушают с удовольствием, иногда даже не зная, что это Скарлатти. Вот в программку не посмотрел человек, потом подходит, спрашивает и удивляется, что это не Пьяццолла.

— Вы давно и много играете сочинения этого аргентинского композитора. Знаете, а ведь часть публики, особенно из профессионального сообщества, считает, что сочинения Пьяццоллы — второго сорта, что это чуть ли не пошлость. Ваше мнение?
— Мне трудно их осуждать. Но замечу, что для таких заявлений надо очень хорошо знать творчество композитора. И потом — зададимся вопросом: а у Бетховена все произведения первоклассные? Есть забытые произведения у великих композиторов, которые отнюдь не всегда создавали шедевры. Иногда их вытаскивают на свет божий, все приходят на «премьеру», вздыхают и констатируют: «да, заслуженно не звучащая партитура». Другое дело — как играть. Далеко не всегда слышишь, чтобы гениальное произведение Моцарта или Шопена исполняли адекватно уровню сочинения. Но ни у кого язык не поворачивается сказать, что эта соната — скучная, хотя могут играть так, что «мухи дохнут на лету». Суметь разобраться, где прогал — в исполнении или в качестве музыки — сейчас мало кто может.
Также существует определенный снобизм, присущий прежде всего людям с академическим образованием и выражающийся в пренебрежении к популярной музыке. Пьяццолла, безусловно, относится именно к этой сфере, его сочинения изобилуют латиноамериканскими ритмами, джазовыми гармониями, написаны в жанре танго: это всё элементы, которыми насыщена легкая музыка. Но в том-то ее необычность, что она сделана из такого материала, а при этом имеет удивительный внутренний мир, глубокое содержание, связанное с реальными эмоциями человека. И это ставит Пьяццоллу в один ряд с Рахманиновым, Скрябиным, Прокофьевым, Гершвином. Для меня опусы Пьяццоллы даже более психологичны и трагичны, чем музыка Гершвина или Бернстайна, которые, тем не менее, успешно вписались в ряды классиков.

— Вы как артист часто выходите за пределы академических залов. Почему?
— Мы подошли к рубежу, за которым могут возникнуть новые специальности, иное понимание формата концерта, как жанра музыкального представления. Любой жанр имеет исток, развитие, которое доходит до некой предельной точки, и тогда параллельно возникает что-то новое.

— Филармонический концерт — это фактически ритуал, когда выходит артист, играет, кланяется, ему аплодируют, почти вне зависимости от качества игры.
— Согласен. Нельзя сказать, что совсем мертвый ритуал — иногда случаются прекрасные «филармонические» выступления, но от этого они не перестают оставаться ритуальными. Жизнь, бьющая ключом, давно переместилась из филармонического зала в другие пространства. Их мы или не хотим замечать, или не ходим туда, и даже, порой, относимся с каким-то раздражением. Ваши слова, что некоторые считают Пьяццоллу пошловатым — отголосок этой ситуации, когда академический снобизм не допускает проникновения новых вещей в свою ритуальную часть.
Какие я вижу здесь перспективы? Вовсе не собираюсь предложить закрыть все филармонические залы — это было бы глупо. Но точно так же, как возникли светские концертные залы наряду с церквами, где до сих пор исполняют мессы, так и теперь должны создаваться новые площадки. Они могут быть двух видов: стадионы, площади, где собираются толпы людей, или гигантские лужайки, куда приезжают семьями, с детьми, с корзинками для пикника, подушками, а вдали у озера играет Берлинский филармонический оркестр. Но кроме массовых сборищ на больших пространствах, уже занявших место в нашей жизни, необходимо осваивать камерные аудитории. Клубы по интересам, когда люди взаимодействуют с артистами, имеют возможность лично с ними пообщаться, понять, что они хотят сказать своим исполнением. Особенно это касается случаев, когда звучит современная музыка. Ведь мы настолько разорвали связь между исполнителем, композитором и публикой, и у современного композитора она дошла до такой точки, что сочинение стало умозаключением, доступным, условно говоря, нескольким людям. Творческий поиск имеет право на существование, но, убежден, что, вместо того чтобы замыкаться в келейном кругу, надо разговаривать с публикой, разъяснять ей свои замыслы.
Такие вещи должны происходить, конечно же, не на академических площадках, а там, где люди свободно сидят, где могут встать во время исполнения, задать вопрос сразу после окончания пьесы. Может быть показан документальный фильм или слайд-шоу об авторе, о его сочинениях.
Сегодня публика плохо воспринимает голую последовательность звуков. Взять ребенка трех-пяти лет — мир не воспринимается им так, как раньше. Сейчас другой ритм жизни, ребенок умеет делать три-четыре дела одновременно, что раньше нельзя было себе представить. А мы пытаемся его обучать по методикам 40-летней давности, как нас когда-то учили. Мы сами-то из того багажа пользуемся только базовыми понятиями эстетических представлений, устоев, а жизненные реалии — все другие.

— У себя в школе вы планируете реализовать подобного рода идеи?
— Мы повесили две большие «плазмы» почти с двухметровой диагональю и будем соединять музыку и видеоряд. Мы этим занимаемся давно: Девятый фестиваль «Январские вечера», недавно завершившийся в Пушкинском музее (на Волхонке), весь построен на синтезе изобразительного искусства и музыкального. Из детских рисунков, специально созданных ребятами на тему определенных произведений, делается видеоряд, сопровождающий исполнение.
В нашей школе уже несколько лет в рамках предмета «мировая художественная культура» дети в качестве курсовой работы должны подобрать видеоряд к произведениям, которые они учат по специальности. Потом все публично показывают итог своей работы.
Продолжая тему нестандартных площадок: существуют стеклянные мосты между берегами Москвы-реки — на Фрунзенской набережной, возле Киевского вокзала, мост Багратион. Я еще лет пять назад предлагал проводить там концерты.

— И каков был ответ?
— Не стану повторять. Но концерты там не проводятся.

— У вас был опыт выступления в метро…
— Да, это идея из этого же ряда. Мы играли в связи завершением реконструкции станции «Маяковская».

— И всё прошло…
— Изумительно.

— А что вы скажете по поводу идеи виртуального концертного зала, когда концерты, скажем, Московской филармонии теперь можно показать в российских глубинках. Не спровоцирует ли это инертность руководителей на местах, которые решат, что проще закупить видеооборудование, чем содержать настоящий оркестр или тратить деньги на приглашение солистов?
— Не думаю, что трансляция может заменить живой концерт. Но идея с точки зрения доставки продукта в те места, откуда человек с большим трудом может добраться до живого концерта, — отличная. Может, после такого просмотра возникнет желание приехать и за сто километров, чтобы послушать игру симфонического оркестра. Но что такое виртуальный концертный зал? Это же сервер с контентом — большим количеством цифровых видеозаписей концертов, опер, балетов, музыкальных программ для детей… Конечно, это нужно создавать, беря самое лучшее, что есть сегодня в архиве, записывая выдающихся современных исполнителей. А дальше — транслировать, и в первую очередь в учебные заведения.

— У вас есть технические возможности для этого в школе?
— Экран и колонки — да. Мы можем подключаться к европейской сети и отсматривать видеозаписи из архива крупнейших оркестров в любое время. Это лучше, потому что расписание концертов, скажем, в зале имени Чайковского, может оказаться неудобным. А так я покупаю абонемент и запускаю показ в нужное мне время. Это фактически модель видеобиблиотеки, и тогда неважно, сколько придут человек. Спрос будет определять качество исполнения и наличие выбора персоналий артистов.

— Вы активно участвуете в борьбе за сохранение особого статуса специальных музыкальных школ, за то, чтобы не допустить принятия образовательного стандарта, в соответствии с которым предлагается начинать профессиональное обучение музыке с пятого класса, а не с первого, как это происходит сейчас. Верите ли в победу здравого смысла?
— Для меня очевидно, что он должен победить. Но я скажу и другое. Оглядываясь назад, в историю спецшкол, напомню, что во времена СССР наши учащиеся при окончании получали обычный аттестат зрелости и дополнительную справку о сдаче музыкального цикла предметов, и с этими документами поступали дальше в Консерваторию, Институт имени Гнесиных. Были специально разработанные учебные планы, утвержденные в Министерстве образования. Потом, в 1990-х годах, когда возникла необходимость лицензирования, нам вписали, что мы осуществляем дополнительное образование с 1 по 9 класс. Потому что Министерство культуры в свое время просто прозевало вписать в предыдущий Закон об образовании наличие спецшкол. Так что новый Закон об образовании, где появилось понятие «интегрированное образование», сделал большой шаг вперед, узаконив вообще эти школы. Это произошло в 2012 году, но школы-то открылись 80 лет назад! И за эти десятилетия отсюда вышло такое количество выдающихся музыкантов, что умалить достоинства этой системы образования невозможно. Но, как ни странно, борьба не окончена. И показатель тому — обсуждение этого вопроса на Госсовете в декабре прошлого года. По итогам заседания Президент России В. В. Путин дал Правительству поручение, в котором ясно сказано (цитирую): «Принять меры, направленные на сохранение в общеобразовательных организациях при внедрении новых образовательных стандартов системы непрерывного (с 1 по 11 класс) профессионального образования в сфере искусств».

Однако и Минобрнауки, и Минкультуры делают вид, что все в порядке и что в 1–4 классах в школах-одиннацатилетках можно заниматься профессиональной музыкальной подготовкой детей в рамках внеурочной деятельности. Это просто абсурд! Такая позиция вызывает недоумение. Почему они так упорно хотят отрубить корень этого плодоносящего дерева? Или теперь речь идет уже не о здравом смысле, а о чести мундира? Мне кажется, чтобы теперь его сохранить, нужно выполнить поручение Президента.

mus-mag.ru

vkfbt@g+ljpermalink

© 2009–2016 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору