Предстоящие мероприятия











Хабаровск, Хабаровский край
15 ноября 2018


Читайте на эту же тему





На каждого Паганини найдется русский Кузьма

Добавлено 11 июля 2018 волонтер

Никита Борисоглебский (скрипка), Борис Березовский (фортепиано), Юрий Башмет (альт, дирижер), Сочинская филармония

Композитор Кузьма Бодров: «Если музыка написана мастерски — она будет авангардной и классической одновременно»

Это счастье, что большие мастера, серьезные мэтры дают карт-бланш молодым современным композиторам. Подставляют им плечо. Музыка — и старая, и новая — моментально начинает играть совсем другими красками. Вот как сейчас: благодаря фестивалю Юрия Башмета, в Италии была исполнена премьера Кузьмы Бодрова — «Пять размышлений на тему 24-го каприса Паганини». Башмет дал «зеленый свет» — и случилось чудо, люди услышали живого автора (который сидел тут же, во втором ряду). И от того, что Бодров прозвучал, вдруг ожили и Свиридов, и Петр Ильич Чайковский, также исполняемые в этом концерте. Но мало кто это понимает.


Случилось главное. Еще лет 15 назад молодые современные композиторы жались у стеночки как бедные родственники. До сих пор помню фразу Родиона Щедрина на одном мастер-классе в консерватории: «Ладно — девушки замуж выйдут, а вы-то, молодые люди, как дальше собираетесь?». Тогда же выпускники композиторских отделений мне через одного жаловались, что приходится по караоке-клубам зарабатывать и «великое» в стол писать. Но вот прошло время. И что мы видим? А видим, что композиторы — наши молодые современники! — начинают занимают ключевые посты в культурной жизни страны. Выходят на первые позиции. Фокус резко изменился. Не важно, где, кто и как за ними стоит. Важно, что композиторы «говорят в голос», они стали харизматиками. Их узнают, на них ориентируются.

Сами посмотрите: Антон Лубченко является худруком оркестра Сочинской филармонии и руководителем музыкальных программ Александринского театра; Дмитрий Курляндский — музыкальный руководитель в Электротеатре «Станиславский»; ну и наш герой, Кузьма Бодров — невероятно востребованный автор, ученик Александра Чайковского, участвует во многих значимых проектах; а исполнение его премьерных «Пяти размышлений…» на фестивале Юрия Башмета в Италии вообще произвело фурор. Интересно, что после концерта маэстро Башмет предложил Бодрову написать «вкусный бис»: «Вот прямо за ночь сядь и напиши». Написан ли бис по просьбе Юрия Абрамовича или нет — мы пока не знаем, но так или иначе, Бодров и его музыка становятся серьезным явлением в международной музыкальной жизни.

Вот и решили немного поговорить — каков он, путь современного композитора.

— Кузьма, я слышал от Юрия Абрамовича, что по его совету концовка альтового концерта претерпела изменения…

— Да, мы его действительно переделывали. По его мудрому совету я пересмотрел форму, там не хватало так называемого оазиса красоты — места, где можно отдохнуть от диссонансов, от напряжения. Поскольку шли всё время мощные нагнетания. Так вот, мы взяли мою музыку из спектакля «Не покидай свою планету» с Константином Хабенским, номер «Страна слёз». И удивительно, но… всё сразу встало на свои места. До этого было не понятно, к чему все идет, но теперь появилась цель.

— Для меня, как для наблюдателя, это самое дорогое: есть живой композитор, есть живой исполнитель, и эти люди между собой взаимодействуют, рождая новое произведение. И это — что важно — не пишется в стол. Тот же Антон Лубченко категорически говорил — в стол я не пишу, и писать не буду. Вам приходилось писать в стол?

— Пока, слава богу, такого не случалось. Ведь со времен обучения в консерватории, я дружил с замечательными солистами. Видимо, от того, что я скрипач в прошлом, мне проще было найти общий язык с музыкантами. Вот и не было никогда дефицита исполнения. Да, бывает такое, что вещь исполняется реже, но в этом случае это не то, что «удача или неудача», это проблема самого произведения. Я уверен, если музыка неудачно получилась по форме или еще как-то, она не будет находить выход к публике. Это же само собой получается. Да, бывают редкие случаи, когда композитор столетиями «ждет» открытия своего произведения. Но это исключение. А, в основном, если произведение получилось, то у него обязательно будет концертная жизнь.

Скажем, мой альтовый концерт Юрий Абрамович исполнял за год три раза. В Казани, в Москве и в Сочи. Это же большая удача для меня. Конечно, я благодарен судьбе, что она дает такие шансы.

— Для Башмета писали многие композиторы. Два концерта у него так и остались не исполненными по разным причинам. Но вы с ним сразу сошлись…

— Возникло какое-то внутреннее понимание. Конечно, огромную роль здесь сыграл мой профессор Александр Чайковский, он-то и познакомил меня с маэстро. И написание альтового концерта было, наверное, неким авансом доверия со стороны Башмета. Как это называется… он выступил гарантом. Но… позже у нас уже выстроились и собственные взаимоотношения.

— Я знаю Александра Владимировича Чайковского, он масштабный человек. Вот у него не возникло к вам завидков, что, мол, и вы теперь исполняемый и востребованный. Увы, часто возникает в творчестве, что люди тянут одеяло только на себя…

— Зависть? Нет. У Чайковского нет этого комплекса. Он свободен. Если видит талантливого исполнителя, талантливого композитора, то делает все, чтобы ему помочь, дает толчок. Еще раз повторю — он свободен и широк, и я никогда не почувствовал чего-то такого, о чем вы говорите. Наоборот: иди вперед, вперед, вперед! И помогает.

— Не устану повторять, что сейчас произошел какой-то сдвиг: молодые композиторы, наконец, ярко обозначили себя — они желаемы, от них ждут подвигов. Как вы этот процесс ощущаете?

— Надо понимать, что новый язык, который открывает новая музыка, может быть не сразу понятен. И мне приятно вспомнить о словах Геннадия Рождественского, который уж всякую музыку в жизни переиграл. Так вот он говорил примерно в том ключе, что современные композиторы делятся для него на две линии, — не то, что бы плохие или хорошие, — а те, кто открывает новые двери, склонен к эксперименту, к чему-то рисковому. А есть композиторы иного плана, которые пишут как бы традиционно, продолжая бессмертную линию музыки; к таким он причислял тоже очень смело пишущих — Шнитке, Губайдулину, Щедрина… Так что здесь вопрос — ЧТО мы разумеем под авангардом.

— Те, кто рвет традицию, и те, кто ее не рвет…

— Мне кажется, что любая музыка, написанная смело и мастерски, будет и авангардной, и классической одновременно. Она будет вызывать ощущение Музыки.

— Это неожиданно точная формулировка — «давать ощущение музыки». Мы когда-то приятельствовали с Георгием Дороховым. Уже вечно молодым композитором. Он ушел очень рано. Да, авангард, да скрежетание струн. А вот было это самое «ощущение»…

— Лично был знаком. Хотя мы разные поколения. Когда он поступил, я уже преподавал в консерватории. Вот это, возможно, редкий пример, когда человек не «выделывался», а так действительно чувствовал. Такая кровь текла у него в жилах. Ему говорили на экзаменах: «Дорогой друг, у нас здесь звуки пишут». Но в нем был некий диссонанс. Он искренне так чувствовал мир, музыку, родился таким. Особенный человек, немного инопланетянин, мыслил по-своему. Самородок. Но судьба решила так, что его рано у нас забрали.

— Так на что сегодня опирается музыка? Не кажется ли вам, что раньше было проще, потому что человек во что-то верил, «в каждой церкви жил бог». А сейчас? Где опора? Что питает?

— Мне кажется, что музыку было сложно сочинять всегда. И тогда, и сейчас. Сами посудите: сколько композиторов было в каждой эпохе?

— Да сотни и сотни.

— Ну вот, а мы от эпохи только с десяток и насчитаем. Кто остался, кто стал эталоном. Так что сложно писать было всегда. Приведу такие слова, а потом назову автора — «Ну что это сейчас пишут? Один грохот. Ничего непонятно. Вот раньше музыка была!». А писал это Гете.

Да, бывает контекст, который помогает. Например, в сочинениях церковных есть контекст литургии, контекст латинского языка, тут, в первую очередь, должны быть слышны слова.

— То есть это ограничивает?

— Ну конечно. Когда у тебя появляются какие-то ограничения, писать становиться легче, потому что у тебя нет выбора. А когда нет контекста внешнего, ты уже пишешь сам, и тут на первый план выходит контекст исполнителя. Потому что писать для Башмета — это одно, для Березовского — другое, для Борисоглебского — третье. Скажем, для Бориса Березовского я (по его заказу) написал сонату для виолончели и фортепиано, которую он и исполнил во Франции. Кстати, он мне сказал в самом начале, чтобы я писал, как хочу. Как чувствую. И вот тут энергия самого исполнителя приобретает огромное значение…

— Например, энергия Башмета.

— Большинство концертов, написанных для Башмета, красивые, но мрачные. Внутри сумрачная энергия. И у Шнитке, и у Губайдулиной. У Александра Чайковского, пожалуй, самый оптимистичный вариант, но все равно много ностальгии, светлой печали. В моем концерте — какой-то следующий энергетический пласт…

— Вы писали и пишите для Никиты Борисоглебского…

— Да, он мой близкий друг. В нем невероятный накал страстей: играет сильно, мощно. Я знаю, что для него можно писать произведение любой сложности, он сыграет. Кстати, практически все мои скрипичные произведения созданы для него.

— Что еще важно для композитора, кроме общения с будущим исполнителем?

— Заказ. Как бы там ни было, но именно заказ вдохновляет. Есть ощущение своей востребованности, есть цель, и ты каждый раз пытаешься перепрыгнуть планку. К тому часто заказы бывают интересные, на них учишься, как, например, год назад был заказ для хора, альта и струнного оркестра. И вышло так, что хор был любительский, половина певцов вообще нот не знала, а с другой стороны, оркестр, который может играть все. И ты намеренно пишешь простую фактуру для хора и более сложную для оркестра.

— То есть заказ порождает такую реальность, которую умозрительно не воссоздать и не придумать.

— Да. К тому же ты просто живешь на эти деньги. Увы, много коллег, композиторов вынуждены работать в музыкальных школах, давать частные уроки. Это скорбно, конечно.

— То, о чем говорила мне Софья Губайдулина в одном интервью — «исхитритесь так построить свою жизнь, чтобы себя не предать в профессии». То есть не идите на сторонние заработки. Из принципа.

— Мы с нею, кстати, общались и довольно дружны. По ее приглашению я трижды побывал в Зальцбурге. Вот она говорила, что ей никогда не приходилось искать исполнителей. Даже трудно сказать теперь, кто не исполнял ее. Все! Да, у нее честное, рыцарское отношение к профессии. Я знаю, что у нее нет ни мобильного телефона, ни интернета, она только вечером включает домашний…

— Да, я звонил ей часто в Германию. Живет в этой деревушке, говорит — мне важно поле, луг…

— Она нуждается в тишине. У нее там даже нет рядом супермаркетов.

— Но говоря о различных дорогах внутри самой композиторской профессии: вот вы, работая с такими величинами как Башмет, Березовский, вряд ли тотально уйдете в иллюстративную музыку, скажем, в киномузыку?

— Скажу честно, в этом году у меня хорошо пошло кино, при чем я сам к этому не прикладывал каких-то колоссальных усилий. Вот с Хабенским сделали фильм, к новому фильму Лунгина сейчас заканчиваю музыку. Да, в фильмах, действительно, другой контекст, требуется нечто иное от музыки, чем обычно. И работать бывает непросто. Например, если очень эмоционально отзываться на картинку, то музыка начинает выпирать. Надо очень вслушиваться, где-то пускать контрапунктом. Так что на счет того — кто всеяден, а кто работает строго в одном ключе, — вопрос сложный. Знаю точно то, что исполнителю музыка должна быть ясна. ЯСНА. Исполнитель должен понимать, что он играет. Потому что нельзя потратить время на изучение материала и не понимать — а к чему это всё. И эта ясность должна быть в любой музыке — как в смелой по языку, так и в традиционной. Все это очень непросто. В каждом сочинении должно быть что-то особенное…

— Мой хороший знакомый Игорь Райхельсон, замечательный композитор, проводил такую идею в интервью — сколь важно быть голодным. Несмотря на все тяготы американской эмиграции, именно там «шелестело внутри», лучше получалось тогда, когда на душе было не очень весело…

— Не знаю, я, если честно, не думал об этом. Пишется, и слава богу. Нет ощущения, что я должен быть голодным.

— Ну да, бог избавь от потрясений…

— Нет, ну любые события оставляют отпечаток. Но, я считаю, что композитор должен быть сытым, жить в хорошей квартире, жить своим трудом.

— И уединение необязательно?

— В Москве это трудно делать. Здесь я постоянно в делах. Поэтому приходится выкраивать время для мыслей, иначе перестанешь писать. Вот в августе, когда я нахожусь в Испании, то постоянно пишу, я там очень рад, что меня не дергают каждые пять минут. Да, в этом плане нужен передых от постоянных забот, но, к сожалению, приходится учиться совмещать повседневность с написанием музыки. Кто-то может себе позволить уехать на дачу и работать там. А я выбрал такую дорогу, что не улизнешь легко. И надо хоть по два-три часа в день, но писать. Иногда даже заставляю себя. Обязательно. Нельзя спасовать перед внутренним голосом: «Сегодня я что-то устал. Давай-ка, Кузьма, завтра». Это очень коварно. Один раз отложишь на завтра — так и пойдет.

— Но вы обожаете композиторство…

— Еще как! Всегда приятно заканчивать сочинение, но очень тяжело начинать, потому что не знаешь, что писать. Каждый раз разочаровываешься в себе, но надо дальше и дальше идти. Возможно, вы что-то подобное ощущаете при написании текста…

Источник: www.mk.ru

ВКонтакте Facebook Twitter Мой Мир Google+ LiveJournal

© 2009–2018 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору