Предстоящие мероприятия














Читайте на эту же тему






Сергей Тарасов: Впитать в себя самое лучшее, но остаться самим собой

Добавлено 05 июня 2016

Международный конкурс имени П. И. Чайковского, Московская академическая филармония, Борис Березовский (фортепиано), Николай Луганский (фортепиано), Даниил Трифонов (композитор, фортепиано), Денис Мацуев (фортепиано), Сергей Тарасов (фортепиано), Вадим Репин (скрипка), Григорий Соколов (фортепиано)

С пианистом Сергеем Тарасовым мы общались в Новосибирске, куда он прилетел, чтобы участвовать в Третьем Транссибирском Арт-фестивале Вадима Репина. Сергею выпала почётная миссия — представлять фестиваль в ставшими уже традиционными выездах Транссиба в города Новосибирской области. Вместе со скрипачкой Кларой-Джуми Кан и виолончелистом Анри Демаркеттом музыканты решительно и виртуозно покорили Ордынское и Искитим, завоевали сердца местных жителей и получили незабываемые впечатления от гостеприимства сибиряков. Во время краткой передышки между выездами в область мы и говорили с Сергеем.-Как Вы вообще в Южной Корее оказались?

-Очень случайно. У Льва Николаевича Наумова были два корейских ученика: Лим Дон Мин и Лим Дон Хёк, два брата. Один из этих братьев работал в Keimyung University (одно из крупнейших учебных заведений в Южной Корее — прим.авт.), и вот их отец как-то мне позвонил и говорит: «Нужен иностранный профессор, с именем, с премиями, они готовы платить хорошие деньги. Не хочешь?». Сначала я отказался, это же далеко, пусть работать там и пять-шесть месяцев в году. Но потом подумал и решил попробовать.

-И уже шесть лет там работаете?

-Ну да. Сейчас в Европе, у меня такое ощущение, вообще не очень хорошо не только с эмиграционными делами, а в принципе с зарплатами и выступлениями. Концерты, конечно есть, но для того, чтобы они состоялись, надо быть в обойме, иметь хороший менеджмент. У меня на тот момент не было такого количества концертов, которые есть сейчас. Жизнь имеет определённый уровень, и, чтобы его поддерживать, надо прилично зарабатывать деньги. Поэтому я оказался в Южной Корее.

-Какой там ритм жизни, отличается от нашего?

-Ритм жизни — спокойный. Ты знаешь всё, что будет сейчас, завтра, послезавтра. Ты не боишься, что будет плохо. Ты знаешь, что будет именно так, вот так и вот так. К тому же никаких проблем у иностранца, который не владеет местным языком, нет.

-Вы же на английском преподаёте?

-Да, у нас в университете есть такая установка, что все должны разговаривать и обучаться на английском. Но сейчас мне вдруг самому стало интересно, и я стал потихоньку учить язык. А в принципе, тяжело, конечно, представить, что человек живёт в другой стране, но ему не нужен местный язык, потому что всё понятно, чётко и доступно, всё происходит по закону, перед которым все равны.

-У Вас семья осталась в Москве?

-В Москве. Просто я работаю, и получается — за границей. Как русский купец (смеётся). На заработках. И раз в месяц приезжаю домой.

-Сергей, расскажите немного про этот университет, где Вы работаете.

-Он огромный. У нас около тридцати тысяч студентов, он — в десятке крупнейших в Азии. У нас два кампуса, один занимает — представляете! — 200 гектаров. У нас много факультетов, в том числе медицина, русский язык, спортивный департамент, музыкальный департамент (при нём Академия Шопена и Академия Листа). И даже органное отделение. Есть также Dancing department и театральное отделение, на котором, кстати, преподаёт актёрское мастерство профессор из ГИТИСа Марина Разночинцева.

-К Вам приходят ученики — на каком они уровне? Можно сравнить с нашими студентами?

-В Корее отсутствует детская музыкальная школа в хорошем понимании, как это было у нас. Уровень, конечно, оставляет желать лучшего, но у меня есть две ученицы довольно приличного уровня, которые, кстати, учат русский язык, потому что, во-первых, хотят понимать меня лучше и, во-вторых, планируют продолжать обучение в России.

-Получается, Вы там — представитель русской школы пианизма.

-В общем, да.

-А сколько у Вас вообще учеников?

-На данный момент 15 человек. Но они всё время меняются. Мальчики, например, отучатся год и в армию уходят. Приходят через два года, с ними надо начинать всё сначала.

-Почему тогда корейцы побеждают нынче в различных международных конкурсах?

-Они играют быстро, технично, без ошибок, иногда прилично. Но, посмотрите, премии получают одни и те же музыканты, их три-четыре человека. А остальные — это масса. Когда я ездил по конкурсам, было абсолютно то же самое. Короткий список фамилий, которые перемещались с конкурса на конкурс. Первую премию обычно получает тот, у которого уровень достойный, но это случается тоже далеко не всегда. Зависит от массы обстоятельств, в том числе наличия педагога участника в жюри или его отсутствия. Но на карьеру это никак не влияет. Карьера по-другому делается.

-Как она, по-Вашему, делается?

-Она именно делается. Вообще нужен директор, агент. Менеджмент нужен хороший, какие-то финансовые вливания, нужны связи. Масса всего. Но конкурс этого не даёт. Конкурс даёт тебе шанс, и ты должен за него зацепиться зубами, и лезть наверх.

-Но ведь конкурс Чайковского даёт очень хороший шанс. К примеру, Денис Мацуев, Николай Луганский, Борис Березовский, Даниил Трифонов.

-Есть фамилии на слуху, те, которые первую премию получили. А вторые, третьи, четвёртые, пятые — они куда денутся? Редкий случай — Микеланджели, который получил седьмую премию на конкурсе Королевы Елизаветы в Брюсселе, но все знают, кто такой Микеланджели, а о том седьмом месте никто не помнит. Так что конкурсы — это шанс, только после этого шанса надо зубами вцепляться. Кто-то это умеет, кому-то это неинтересно. Я думаю, что гораздо больший шанс — когда у тебя появляется очень важное событие, или кто-то заболел, а ты вовремя заменил. То есть ты попал на замену в нужное время. Вот это даёт гораздо больше шансов, чем конкурс. И чтобы ты — подошёл. Не просто заменил, а сверкнул. Тогда это шанс. На конкурсе тоже можно сверкнуть, выиграв. Но сейчас, мне кажется, что всё меньше и меньше ярких талантливых людей.

-Вот я и хотела спросить, как Вы оцениваете качество музыкантов в наше время.

-Я вообще очень критичен к себе и другим. Но таланты всё-таки пока есть ещё. Например, корейский пианист Сенг Чжин Чо, который получил сейчас первую премию на Шопеновском конкурсе. Он немного «приглаженный-причёсанный», видимо, потому что учится в Европе, но я его специально послушал — он очень достойный. Конечно, Даниил Трифонов. У меня есть вопросы к его манере — как он себя ведёт за роялем. Но он очень талантлив. Борис Березовский. Уникальный пианист Женя Киссин. Ну и, конечно, Григорий Соколов, правда, это уже совсем старшее поколение. А из молодых? Есть такой мальчик Александр Кутузов, из Твери, он очень перспективный. Он только что в консерваторию поступил, в класс профессора Максима Филиппова. Таланты есть ещё, но мне кажется, что ситуация и обстоятельства жизни в стране не дают этим талантам идти наверх, несмотря на то, что вроде бы им всем помогают.

— В чём, по-Вашему, заключаются эти обстоятельства? Вот, к примеру, окончил пианист консерваторию. Он — талантливый…

-Талантливый уже в консерватории засветился, и у него дальше всё будет хорошо.

-Ну, а что он дальше будет делать, как думаете?

-Откуда я знаю? У него есть пути. У каждого человека есть пути. Может, он окончит консерваторию, получит золотую медаль и скажет — мне эта музыка больше не нужна. Я пойду на литературный факультет. В Гарвард, как Барри Дуглас, который после конкурса Чайковского бросил музыку и пошёл изучать литературу, потом опять вернулся. Всё зависит от человека. Кто-то, возможно, захочет преподавать, кто-то — нет. У кого-то одни обстоятельства, у кого-то — иные. Я и сам из Московской консерватории пару раз уходил. Я окончил Ростовскую консерваторию им. С. В. Рахманинова и аспирантуру там же у замечательного музыканта, профессора Сергея Ивановича Осипенко. Это ученик Оборина, между прочим. Осипенко -из плеяды блестящих педагогов, беззаветно преданных любимому делу, того же ряда, что и Ира Виноградова. Я до сих пор, когда бываю в Ростове, захожу к нему поиграть. И вот, как только я получил диплом аспирантуры, меня тут же пригласили на работу. Случайно. Это всё — случай. Мне уже было тогда 37 лет.

-Вы не одиноки. Вот Борис Березовский недавно получил диплом Московской консерватории, в прошлом году.

-Получил, да? Ай, молодец! Наверно, хочет сесть на профессуру.

-Ну, не знаю. У него сейчас другое увлечение — его фольклорный фестиваль.

-Для музыканта, любого, практикующего, не особо практикующего, предел мечтаний — получить профессорскую должность за границей в хорошей стране на full time professor. Именно за границей. Потому что это пожизненная гарантия нормального существования.

-Вы-то как себя за границей ощущаете?

-Нормально, играю, получаю удовольствие. Меня уже не так заботят местные гонорары, есть — хорошо, нет — и ладно.

-Почему Вы так редко выступаете в Москве?

-Потому что я выбираю то, что мне хочется. Вот меня Вадим Репин позвал на Транссибирский — я говорю, о’кей, едем. Да, концерты могли бы быть немножко другие. Но ничего, может, в следующий раз. Может, слишком много пианистов в этом году — вон какие сюда приедут, Трифонов, Березовский. А тут неизвестный Тарасов какой-то.

-А что это Вы прибедняетесь? С чего вдруг «неизвестный»?

-Ну, такой, слабо известный. Меня нет уже здесь, поэтому и слабо известный.

-В Москве-то известный. Только объяви — Тарасов, соберёте полный зал.

-Всё равно рекламу надо делать, сейчас ничего само не бывает. Сейчас Рихтер встанет, придёт из могилы, но, если рекламу не сделать, соберётся человек двадцать…

-Конечно, информировать публику надо обязательно. А иначе как узнают?

-Это делает менеджмент. Агент, директор и тусовка, которая на тебя работает и имеет связи, контакты, выходы.

-Давайте вернёмся к истокам. Поговорили про настоящее. Теперь о том, как всё у Вас начиналось. Когда Вы почувствовали, что не можете жить без музыки, без фортепиано?

-Не так давно, кстати.

-А в детстве?

-В детстве я спокойно мог без этого жить (смеётся).

-Сколько Вам было лет, когда Вас посадили за фортепиано?

-Шесть лет. Поздно довольно. Сейчас уже считается поздно — в четыре всех сажают.

-Помните, кто был Вашим первым наставником?

-Людмила Николаевна Ершова, в Мерзляковской школе. А потом в четвёртый класс ЦМШ, и сразу к Лёве (Лев Николаевич Наумов — прим.авт.). Можно сказать, я был его первым опытом с малолеткой.

-То есть Вы знали Льва Николаевича практически с…

-Десяти лет. Мне кажется, я с ним больше всех из его учеников провёл время — шестнадцать лет. Но я жалею, что так мало с ним времени провёл, потому что с ним надо было больше общаться. А мы приходили к нему только тогда, когда нам нужно было.

-Как Вы с ним занимались?

-Он меня взял и сказал: «Я тебя беру, конечно, но ты такой мелкий. Сначала будешь с Ирой Виноградовой заниматься». И я ходил к ней и к нему. Ира — просто уникальная! У Лёвы был лучший класс. Во-первых, у него было два ассистента: Виноградова и Виардо. И это был самый пик. Все имена их воспитанников, которые называешь — все классные: Маликова, Итин, Султанов, Мельников. Каждый урок — шоу. В хорошем смысле. Толпы людей набегали, сидели, слушали, записывали.

-Как у Генриха Нейгауза в 29-м классе?

-Да-да, типа того. И ты приходишь, такой мелкий, а тебе говорят — ну-ка, давай покажи нам, что ты можешь. И ты до того, как в класс зашёл, понимаешь, сколько там сейчас будет людей, и кто-то из ассистентов, в общем, страшно. Зато потом было уже не страшно выходить на сцену или на зачёт.

-Если попытаться определить одним словом, что он Вам дал, что это будет?

-Он окрылял. Он что-то вот отсюда (показывает на сердце- прим.авт.) вытаскивал. Он не учил играть на рояле в смысле техники. Ну, почти. А окрылить, одухотворить запросто мог. Показать, научить, как извлекать звук из инструмента. У него не зря почти все звучащие ученики. Особенно, если это кто-то, кто много взял от него.

-Ваш репертуар состоит в основном из классики. К современной музыке как относитесь?

-Отношусь осторожно. Я люблю мелодичность, люблю гармонии красивые. Недавно, кстати, вдруг подумал, что я же сам себе не позволил сделать карьеру. Сколько всего было, от чего я отказался, а что могло бы меня продвинуть! Просто сам отказывался от того, что мне было не интересно. Хотя мне и сейчас кажется, что я таким же и останусь.

-Но Вам же нравится то, что Вы делаете?

-То, что я делаю, да, конечно. Иначе зачем бы я это делал? Когда ты искренне выражаешь свои эмоции, свои ощущения, когда ты дышишь этой музыкой, и публика тебе верит, тогда возникает контакт. Не каждый раз я готов вывернуть душу наизнанку, но, если это получается, это хорошо.

-Вы много раз играли Второй концерт Рахманинова. Но каждый раз играете его так, будто проживаете заново.

-И он у меня до сих пор ещё не получился! Это удивительная вещь. Я играю его много-много лет. В первый раз я сыграл его, кажется, в 1986-м. И сколько это, тридцать лет? Да, тридцать. И он у меня ни разу не получился так, чтобы я был стопроцентно удовлетворён. Ни разу!

-Так это же прекрасно. Есть стимул совершенствоваться.

-Это наша страшная работа. Она бесконечна, без результата, потому что совершенству нет предела. Это не поменять колодки на автомобиле — поставил, поехал. Все довольны — вот результат. А у нас нет результата. И это, с одной стороны, трагедия, а с другой стороны счастье.

-Мне кажется, Ваш результат заключается в том, что человек пришёл на концерт, услышал, как Вы играете Рахманинова, и у него в душе что-то изменилось. Вы меняете внутреннее состояние человека. Это очень важно, потому что часто бывает так: приходишь на концерт, отслушаешь два часа, выходишь и понимаешь, что ничего не произошло. Ну, пришёл, послушал красивую музыку.

-Или некрасивую. Вот я, например, не люблю некрасивую музыку. Хотя я не очень дорос до Прокофьева и Шостаковича. Поэтому я их тоже не очень играю, но думаю, что скоро начну. Причём эта музыка несложная, если сравнить с Рахманиновым, или Шопеном. Особенно Шопен. Это невозможно трудный композитор. Это самый трудный композитор для рояля.

-Как жаль, что он так мало написал из больших форм.

-Но он — гений. Он написал огромное количество прелюдий, мазурок, вальсов, полонезов, ноктюрнов.

-Но всего три сонаты и два концерта.

-А зачем больше? Мудрому — достаточно. Понятно, что есть особо гениальные произведения, которые действуют на душу, на сердце человека в определённом направлении. И особенно это проявляется у Шопена.

-Вернёмся к тому вопросу, который я пыталась задать. Когда Вы выходите к роялю, Вам каждый раз надо сыграть так, как в первый. Откуда Вы берёте вдохновение?

-Не знаю… Главное, наверно, быть готовым. И ничто не должно отвлекать.

-Когда играете, Вы слышите зал?

-Конечно, слышу, но не всегда вижу.

-Воспринимаете как что-то живое?

-Как пятно. Иногда даже вообще его не чувствую. Иногда мне кажется, что там ничего нет. Я это делаю, и это должно уйти целиком куда-то наверх. И всё.

-Если посмотреть на пианистов прошлого, Вы бы хотели быть, как Гульд, например, или Горовиц, или Микеланджели?

-Я бы хотел быть — как я сам. От них по чуть-чуть самое лучшее впитать, но остаться самим собой. Зачем быть кем-то? Они на самом деле такие великие, что ими нельзя быть. Мне нравится Рахманинов как персонаж. Но как я могу быть таким же, как он? Сколько его записей ни слушай, ни пытайся делать как он, всё равно будет пошло. Что-то похожее можно сделать, но это всё равно будет не то. Это всё равно ты. А ты делаешь копию. Она даже может быть приличная, но это — копия.

-Есть такая вещь, которую мечтаете сыграть?

-Да, хочу сыграть какие-то вещи. Второй Прокофьева хочу, я его несколько раз брал, и он у меня не шёл. Второй Брамса хочу сыграть обязательно. Я недавно выучил первый, уже сыграл его много раз, за второй теперь возьмусь. И хочу добить рахманиновский четвёртый. Я уже сыграл первый, второй, третий и пятый, а до четвёртого как-то не дошёл. Так что вот эти три концерта, как минимум, мне ещё надо выучить в ближайшее время.

-Сколько времени в день Вы тратите на занятия?

-Если концерты или серьёзная подготовка к чему-нибудь, то столько, сколько есть.

-То есть в идеале нужно каждый день заниматься.

-Конечно. Фразу Рихтера про то, что «если ты не занимался один день, то чувствуешь сам, два дня — твои близкие, три дня — публика», никто не отменял. Оно так и работает.

-Понятно, что с таким подходом свободного времени не остаётся. Но если оно есть, чем увлекаетесь, кроме того, что Вадим «подсадил» Вас играть в биллиард на телефоне?

-Он мне просто дал эту программу, и всё (смеётся). Но мы-то с ним давно уже дружим. В конце восьмидесятых начали одновременно учиться играть на биллиарде. Мы с Лёвой, а Вадик с Броном выезжали на музыкальные курсы в Любек. Это было в конце 80-ых. И мы сутками проводили время в биллиардной. Потом он продолжил учиться играть дальше, и в это время жил уже в Европе. Он вообще талантливый человек. А талантливый человек талантлив во всём. Он может разыграть так, что с кия заканчивает партию. Вы представляете, если талантливый человек, да ещё и увлекается? Если он берётся за какое-то дело, то должен достичь максимального результата.

-Сейчас тоже играете?

-Нет, сейчас почти нет времени. Мы встречаемся, но очень редко, в основном на каких-то концертах или фестивалях. Вообще музыканты встречаются редко, потому что у каждого — своя жизнь.

-А с кем Вы дружите из музыкантов?

-С Сашей Бузловым. Он очень талантливый человек. И вообще мне повезло с солистами. Я камерной музыки играю очень мало, поздно начал. Сначала меня это не очень интересовало, поскольку у меня было много сольной деятельности, но потом как-то раз меня соблазнил Боря Андрианов на рахманиновскую программу. А дальше я уже стал играть с Вадимом Репиным, и гораздо позже появился Саша Бузлов. Вот это и есть все мои три солиста. Все трое — уникальные. На Транссибирском я познакомился с новыми солистами, прекрасными музыкантами — Кларой-Джуми Кан и Анри Демаркеттом.

-Вы на корейском ещё с Кларой не разговариваете?

-Начинаем. Но она вообще такая — лёгкая. Тяжелее было с Анри играть. Он всё-таки другого стиля виолончелист, довольно своеобразный. Я-то привык к Саше Бузлову: Саша уникально слышит, потому что он всегда слушает. Анри тоже всё слышит, но у него есть своё представление о композиторе и свои идеи, которые интересны. Может быть, я в чём-то с ним не согласен, но мы с ним находимся в творческом поиске. Оба. Мы пытаемся делать это вместе, чтобы и его представление о произведении не пострадало, и моё. Такого прямого единения с Анри у нас пока нет. Анри, конечно, хочет солировать. Только он забывает, что там написано — «для рояля и виолончели». Солисты вообще часто забывают, что лучшие сонаты написаны для рояля и инструмента.

-В Москве не планируете выступить в камерном ансамбле?

-Давно планирую. Я вообще хотел уже сам выкупить зал, позвать туда Вадима и Сашу и играть камерную музыку. Но это не совсем целесообразно — самому покупать зал, поэтому я этого делать не буду.

-Нам, конечно, хотелось бы, чтобы Вы почаще выступали в Москве. Не только сольно, но и с оркестром.

-Мне бы тоже хотелось. Вот, 27 июня буду играть Первый концерт Чайковского в Московской филармонии, в Концертном Зале им. П. И. Чайковского, с академическим симфоническим оркестром Московской филармонии, за пультом которого будет Алексей Рубин.

-Какие у Вас ощущения от Транссибирского фестиваля?

-Замечательный фестиваль! Прекрасная организация, много замечательных людей. Вадим очень много делает для развития культуры в России, пропагандирует музыку. Он большой молодец и умница, и я готов всегда и во всём его поддержать.

Беседовала Ирина Шымчак

Фото Александра Иванова и Ирины Шымчак

muzklondike.ru

vkfbt@g+ljpermalink

© 2009–2016 АНО «Информационный музыкальный центр». muzkarta@gmail.com
Отправить сообщение модератору